Послать все чувства к чёрту...

«– Я был там не четыре месяца. – Что? – Это здесь прошло четыре, а там время... тянется совсем иначе. Четыре месяца идут за сорок лет. – О, Боже... – Они меня резали и рвали... так, что живого места не оставалось... Но я становился единым целым. Как по волшебству. Чтобы начать снова. А в конце дня, в конце каждого адова дня Аластар приходил ко мне... каждый день... и предлагал выход. Он предлагал мне сделку: мои пытки прекратятся, если я сам стану палачом. И каждый день я посылал его. Каждый день я вспоминал свет солнца... Целых тридцать лет... Но потом я сломался, Сэмми. Я не смог... И дал свое согласие. Прости, Господи, я сам... стал драть их на куски! Я потерял счет этим... этим... несчастным. – Дин, но ведь ты продержался целых тридцать лет, дольше, чем кто бы то ни было... – Эта память... она... всегда со мной. Если бы я мог не чувствовать, Сэмми! Если бы мог послать все чувства к черту…» Многие люди говорят, что путь к успешной актёрской карьере – это умение не просто хорошо сыграть своего персонажа, а стать им целиком и полностью после крика «Мотор!». Сегодня Дженсен Эклз понял, что отныне с удовольствием врежет любому, кто посмеет сказать нечто подобное в его присутствии. Он настраивался на этот диалог ещё с той минуты, когда впервые прочитал сценарий. Обычно, чтобы воплотить сложные в эмоциональном плане сцены, актёры вспоминают какие-то моменты из своей жизни, вызвавшие подобные чувства, или придумывают их. Например, когда Сэму пришлось убить девушку-оборотня, Падалеки с болью представлял, как усыпляют его любимых собак. Дженсен же для нужного настроя в одной из самых сложных в его карьере сцен с самого утра проигрывал в голове те жизненные ситуации, в которых сам испытывал больше всего физической боли. Чтобы хотя бы приблизительно представить, каково было Дину там, внизу. – Я был там не четыре месяца... – глубоко вдохнув, начал Дженсен наиболее трудную часть диалога. Он специально встал спиной к Джареду, потому что так было легче – смотреть на дорогу, деревья, поле... куда угодно, только не на друга или съёмочную группу, затаив дыхание слушавшую признание Дина Винчестера. – Это здесь прошло четыре, а там время... тянется совсем иначе. Четыре месяца идут за сорок лет... Репетируя сцену в одиночестве у себя в трейлере, он пытался это представить. Насколько могут повлиять на человека адские пытки, год за годом, столько времени? Актёру становилось почти физически больно только от слов. А как Дин пережил это, как не обезумел, чего ему стоит очередная натянутая на лицо улыбка? – ...Он предлагал мне сделку: мои пытки прекратятся, если я сам стану палачом. И каждый день я посылал его. Каждый день я вспоминал свет солнца... Целых тридцать лет, – на этих словах достаточно спокойный голос Дженсена сорвался. Да, его герой всегда был невероятно сильным, но сейчас Эклз чувствовал, что можно дать волю слезам, чтобы Дину стало хоть немного легче. Абсурдная мысль? Ну и пусть! – Но потом я сломался, Сэмми. Я не смог... и дал свое согласие. Прости, Господи, я сам... стал драть их на куски! – Дженсен судорожно сглотнул ком в горле и на несколько секунд замолчал, не в силах совладать с эмоциями. Поймал себя на том, что руки немного дрожат, а пелена перед глазами размывает всё вокруг. – Я потерял счет этим... этим... несчастным... Первая слеза ощутимо обожгла кожу на щеке. Актёр вдруг почувствовал, что не может говорить дальше – воздух словно застрял в лёгких, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. А до слов Сэма в тексте есть ещё одна его реплика. Боже, придётся делать ещё один чёртов дубль... Но тут за спиной послышался голос Джареда. Тот понял, почувствовал состояние друга и сразу сориентировался. – Дин, но ведь ты продержался целых тридцать лет, дольше, чем кто бы то ни было... – негромко проговорил Падалеки. Словами он утешал Дина, а интонацией подбадривал Дженсена. Но пауза всё равно затянулась, потому что Эклз всё ещё боролся с безжалостно разъедавшими его душу эмоциями. Слёзы катились по лицу одна за другой, он зажмурился, до боли закусив чуть подрагивающую нижнюю губу. Умом он осознавал, что все эти слова и воспоминания – просто выдумка, только вот телу было плевать на разницу между реальностью и игрой. Но нужно было собраться. Он резко выдохнул, стёр рукой слёзы и продолжил говорить, пытаясь унять дрожь. Актёр не знал, что вся съёмочная группа затаила дыхание, наблюдая за тем, как в Дженсене Эклзе раскрывается новая потрясающая грань. – Эта память... она... всегда со мной. Если бы я мог не чувствовать, Сэмми! Если бы мог послать все чувства к черту... Оборвал последнюю фразу... Не выдержал. И лишь вздрогнул от спасительного удара хлопушки.

***

Парни остались на месте, ожидая вердикта режиссёра: нужен ли ещё один дубль. Дженсен слегка раскачивался из стороны в сторону, а в глазах жгло от слёз, которые никак не хотели останавливаться... Обычно после крика «снято» он легко, в одну секунду, становился самим собой – парнем, который не мог и минуты за кадром прожить без смеха. Хотя, если говорить серьёзно, то они дурачились именно для того, чтобы не сойти с ума от многочасовой работы и последствий подобных сцен. Но сейчас Дженсен не мог совладать с той личностью, которую сам же и оживил, сделав её слишком настоящей. Он потерял себя в чужих эмоциях и чужих слезах, потому что каждая обжигающая солёная капля – это агония Дина Винчестера, не его. Но сегодня эта сцена словно взорвала плотину между ними, и на Дженсена вдруг хлынула вся та нестерпимая боль, чувство вины, отвращение к самому себе и раскаяние, снесли его мощным потоком. Настолько реалистичные, что стали реальными. Джаред склонил голову, как никто другой понимая его состояние. Ведь у самого что-то кольнуло внутри во время этой исповеди, и в какой-то момент исчезли камеры, съёмочная группа, Дженсен и он сам... остались только братья, один из которых выворачивал раненную душу наизнанку, произнося такие страшные слова, а другой проживал вместе с ним каждое мгновение. Два актёра, два друга, два брата – сейчас между этими словами не было разницы. Так они и сидели на капоте Импалы несколько минут, в тишине. Со стороны могло показаться, что Дженсен уже начал успокаиваться, устало прикрыв глаза, только вот предательские капли продолжали сбегать по впалым щекам и теряться за воротом куртки. Наконец к ним подошёл Джон Тобин – режиссёр серии. – Второй дубль не понадобится. Это было очень сильно, мы просто уничтожим фанатов последней сценой, – усмехнулся он, но тут заметил, что Эклз не заулыбался в ответ, как обычно, и даже глаз не открыл. – Дженсен? – Дружище, всё... тебе больше не придётся это повторять, – тихо сказал Падалеки другу и ободряюще положил руку ему на плечо. – Может, не будем его больше снимать сегодня? Пусть отойдёт, – попросил Джаред режиссёра. – Да я в порядке... – немного охрипшим голосом отозвался Дженсен, поднимая наконец взгляд. – Конечно, в порядке, – закивал друг. При этом он продолжил выказывать немое требование Джону. Тот, подумав, согласился. – Хорошо, ребята. Всё равно нам осталась только одна сцена, можем перенести её на завтра, – с этими словами Тобин поправил очки на переносице, слегка потрепал Дженсена по волосам и ушёл объявлять новость остальным. Эклз немного развернулся на капоте и с признательностью посмотрел на Падалеки. Как и Дин, он не любил благодарить вслух, а уж тем более показывать свою слабость. Только вот сейчас ему меньше всего хотелось быть похожим на своего персонажа. – Спасибо, старина, – негромко произнёс Дженсен и улыбнулся Джареду уголками губ. А затем соскользнул с капота машины и зашагал по пустынной дороге, оставив съёмочную площадку позади. Надо было снова собрать себя из осколков, на которые сегодня разбил его Дин Винчестер.