С этой минуты / From This Moment

Яркий свет! Яркий свет! Да, так мы теперь разговариваем. Смотрим вместе на какой-нибудь ярко освещённый предмет в комнате. Только не спрашивайте, за каким хреном это нужно. Видимо, просто хорошее начало для разговора. Я рассказываю ему много важных вещей. По-настоящему существенных для меня. О которых, вообще-то, не надо очень уж распространяться. И эти мои истории поражают до глубины души меня саму. Не столько оттого, что я всё это рассказываю, а сколько из-за их полнейшей истинности. Так же понимаю, что в моих рассказах кроется какая-то причина. Настоящая причина, а не провокация. Но не поймите неправильно. Я не одна говорю. Он тоже. А ещё задаёт вопросы и всегда выглядит заинтересованным в моём ответе, какую бы чушь я ни несла. Он многое мне рассказывает. Например, про сестру, которая была у него когда-то. Её звали Миша. Эта история приоткрыла некую завесу тайны. Как он там говорил в нашу первую встречу? «Со мной ничего не случилось, случился я»? Как же. А мне вот очевидно, что если твою сестру съели у тебя на глазах, это не может не сказаться на твоём образе жизни и привычках. Ну ладно. Кто знает, может, семь лет назад он и сам верил в свои слова. В любом случае, это неважно. Ничто не имеет значения больше. Ничто не имеет значения... И любому понятно... Ах... Люблю «Богемскую рапсодию». Песня, которая периодически застревает в голове. А это что? Пряжка. Точно, пряжка. Но не обычная. Она выглядит слишком знакомо. И я ломаюсь. У вас бывали такие сны, в которых вы сами не знаете, что говорите? Я прежде обмолвилась про «Люси в небесах», так вот, то были цветочки. - Это пряжка моего отца, - говорю я. Ха-ха. Звучит, словно щебет трёхлетнего ребёнка. Как в детском садике: «Все, кто счастлив, вместе с нами хлопайте в ладоши». Что я сейчас и делаю. Воскресная школа. Не-е-ет, пло-о-хо. Никакого печенья. Лектер, однако, не выглядит удивлённым моим детским поведением. Похоже, его это вообще не волнует, и хорошо, ведь я делаю то, что сейчас чувствую. По-моему, неплохая идея: выпустить на свободу всю ту детскую глупость, что держала в себе. Стыдно, конечно... да... но... А, к чёрту. Мне всё равно. - Да, - произносит он в ответ, что звучит примерно как: «Отлично, посмотрим этот фильм сегодня». А потом продолжает: - Клариса, а не желаете ли увидеться со своим отцом прямо сейчас? Он здесь. Хотите поговорить с ним? Отец здесь? Нет, это невозможно. К чёрту невозможности. - Отец здесь! Вот это да! Здорово! Хочется смеяться, смеяться, смеяться... над собой. О-о-о... Мне это нравится. Он кладёт руки мне на голову, смотрит в глаза своим знаменитым пристальным взглядом. Хорошо, доктор, я готова. Поцелуй меня уже, наконец. Нет? Вот, блин... Он отстраняется. - Знаю, вам захочется поговорить наедине. Я сейчас уйду. А Вы смотрите на пряжку, и через несколько минут услышите, как он постучит в дверь. Согласны? - Да! Супер! Супер? СУПЕР!? Я никогда этим словом не пользуюсь. На миллион одёжек накупят, лишь бы выглядеть как Гари Купер. СУПЕР-дупер! Что это было? Ладно, забудем. Оу! А это что? Меня уже ничем не удивишь. Ладно, видимо... мой отец... здесь. Наверное. Это точно он? Должно быть, да. Похож на самого себя. О-о-о... Теперь он обнимает меня. Как хорошо. Мы разговариваем, но я с трудом слышу свои слова. Он недолго со мной остаётся. А когда уходит, я вижу пулевое отверстие у него в шляпе. Надо напомнить маме, чтобы смыла кровь. ... о чём это я?.. Неважно, неважно... Мне просто нужно поспать.