Обреченная линия

Таня жмется у тебя на коленях, кутаясь в теплое одеяло, пока ты задумчиво перебираешь ее жесткие, сотни раз перекрашенные волосы. Она красит их самой дешевой краской, поэтому ее волосы – всегда каскад сходящей краски, и она красится каждый раз, когда рыжие корни начинают проступать. Ты лишен магии, ты лишен Жанны и Лены, потому что сначала ты отказываешься идти с ними на контакт, а теперь ты им нахер не нужен, а еще ты лишен Тани. Ты перебираешь ее волосы, Таня пустым взглядом смотрит в телевизор с документальным фильмом, а в углу лежит разломанный контрабас, который она не решается вышвырнуть. Ее кольцо слабо блестит на верхней полке, а она все сильнее выматывает себя работой. Она объясняет детям принципы игры на контрабасе и с болезненной улыбкой старается не рыдать у него на коленях или в школе. Она хватается за сверхурочные, за дополнительные и за любую работу, даже если не получает за нее ничего. Иногда тебе кажется, что она горит идеей медленного суицида. А потом ты понимаешь, что тебе ничерта не кажется. Она захлебывается лопухоидными книгами – по физике, по математике, по информатике и механике, она восполняет пробелы, затертые Тибидохсом, и произносит флегматичное «ура», которое едва слышно, когда через пару лет у нее получается запрограммировать более или менее удачную программу. Ты помнишь, как черт знает сколько лет назад, она заваливается к тебе – вымотанная разыскивающим заклинанием, с опухшими от рыданий веками и опустевшим взглядом. Ты отпаиваешь ее чаем, как заботливая хозяюшка, тебя тошнит от себя, тебя тошнит от всего, а она мерно покачивается из стороны в сторону, периодически шмыгая носом. Истерика – это нихрена не привлекательно, у нее красное, опухшее лицо еще много часов, у нее натертый от постоянных утираний кулаком нос, подтеки туши на алеющих щеках, исцарапанные руки, а она сама воет без остановки, когда ты все-таки выпытываешь у нее причину ее состояния. Ты получаешь свой ебаный шанс, когда Ванька теряется в тайге посреди зимы, и Таня, привыкшая в его недельных отсутствиям, спохватывается слишком поздно. Она проводит в таком состоянии еще больше месяца – она шатается по квартире, когда тебя нет – ты работаешь, все-таки, и тебе не дают отгула – и не вылезает из кровати, пока ты в квартире. Ты спускаешь некоторую часть зарплаты на антидепрессанты сильного действия, и когда ты наконец застаешь ее в более или менее приемлемом состоянии, она листает объявления о работе, и первую зарплату полностью спускает на учебники, категорично отказываясь от препаратов. Ты уговариваешь ее не съезжать, и уже черт-знает-какой год ты – ее долбаный друг. Сегодня ей – двадцать восемь, она отлично разбирается в физике и информатике, иногда стопорится на геометрии и химии, подрабатывает репетитором по музыке и информатике, а ночами жмется на твоих коленях, как и в первый месяц. Она прячет глаза за толстыми линзами круглых очков, потому что садит зрение от часов, проведенных за компьютером – эти часы часто превышают ее все остальное времяпрепровождение, включая сон, красится каждые две недели, запрещая ярким корням даже проглядывать через яркую пелену ломких и коротких волос, в которых есть практически все цвета краски, которую она способна достать. Сегодня – тот самый день, когда ты планируешь с ней поговорить, поэтому ты тянешься к пульту. - Нам нужно поговорить. Сегодня – тот самый день, когда ты разламываешь все на мелкие осколки, а она швыряет вещи в большую сумку, с которой вы когда-то ездили на Алтай. Она оставляет после себя искрящееся все сильнее кольцо, обломки контрабаса в футляре и несколько неиспользованных банок краски. Среди этих банок, когда ты все-таки решаешь выкинуть все ненужное, ты находишь старую упаковку рыжей. Тебе тридцать, ты работаешь в фирме по сетевому программированию и достаточно неплохо зарабатываешь. У тебя – длинные шрамы на запястьях, выбеленные на много раз волосы, едва прикрывающие уши и вытянутые очки в тонкой оправе. А еще у тебя никого нет. Ты боишься ответственности, а еще ты больше всего на свете боишься столкнуться с Глебом, которого ты каждый день выдираешь из сердца, оставляя там какой-то кусочек корня, ежедневно прорастающий вновь. Ты бежишь из вашей квартиры, когда тебе недвусмысленно предлагают сделать попытку продвинуть ваши отношения на ступень выше. Ты – человек социальный, тебе неуютно быть одной, но ты до ужаса боишься сближаться. Ладно, ты просто боишься быть одной. Ты бежишь домой, практически ломаешь каблуки – потому что пару минут назад тебе позвонило твое личное лохматое спасение, смущенно бормоча про подожжённые шторы – тебе глубоко положить на шторы – и ты вылетаешь из офиса без разрешения, несясь на другой конец города, как оголтелая. Ты помнишь, как ты говоришь ему. Я правда плохая мама. Я пью, у меня никотиновая зависимость. Я депрессивная с суицидальными наклонностями. Я не адаптирована в обществе. Я очень плохая мама. Твое личное спасение, с которым ты случайно сталкиваешься на улице – он крепко держит тебя за руку, когда ты добавляешь ему на самый дешевый шоколад, и вы гуляете почти целый день, а ты притворяешься больной и берешь отгул. Вы гуляете так еще больше недели, а потом ты прибегаешь в приют с кипой документов и справок, лихорадочно заявляя, что ты оформляешь над ним опеку. Твоему личному спасению – шесть, он растерянно пытается вытереть воду, которой залил шторы, а ты искренне пытаешься сделать серьезное лицо. Хотя ты прекрасно понимаешь, что это – твоя лично ошибка, потому что нельзя оставлять неадаптированного к самостоятельной жизни ребенка одного, но вы не попадаете ни в один сад, а он слишком мал для школы. Вы убираетесь в квартире до конца дня, потому что он заливает почти всю кухню, и вода льется под шкафы, плиту и холодильник, и отодвигать это крайне долго, но у вас играет музыка, и в какой-то мере ты счастлива. У тебя никогда не было семьи, и сейчас ты больше всего на свете боишься его потерять. - Я хочу собаку,- он просит у тебя этим же вечером, притаскивая ноутбук и тыкая пальцем в большую рыжую акиту. Ты щуришься, смотря на цену, и вздыхаешь, потому что это – половина твоей зарплаты. - Ты не уследил даже за яичницей. Какая тебе собака?- посмеиваешься ты, а он надувается, как рассерженный воробей. А потом думает и неожиданно соглашается с тобой,- у тебя обязательно будет собака, но только когда ты немного подрастешь, хорошо?- ты спрашиваешь его, а он с готовностью кивает. - Подрасту, это когда? - До восьми подождешь?- он снова кивает, а потом ты со смехом наблюдаешь за тем, как он с умным лицом скачивает книги по уходу и различные статейки. Когда ты приходишь домой на следующий день, ты находишь его обложенного распечатанными листами, а он сует тебе в руки расписание прогулок с собакой и ее кормления. Ты рассеянно обещаешь купить ему собаку в семь. Ему в школу – через месяц, а ты только понимаешь это. Ближайшую неделю вы проводите за покупками формы и учебников, а потом он говорит, что уже взрослый, и просит выбрать себе тетради и рюкзак самому. Ты вспоминаешь свою сумку с лупоглазой куклой, и киваешь ему. Он тащит огромный ранец с гитарой, которая отчего-то напоминает тебе контрабас, и внутри все болезненно сжимается, а он просит тебя научить его играть. Ты соглашаешься, скрипя сердцем. Когда вы, обложенные стопками книг, пакетами с канцелярией, сумками и одеждой, взмокшие и уставшие, сидите в кафетерии, пока твое чудо радостно копается в только что купленном телефоне, ты просишь его в этом году забить его контактами, пока не закончится память. На первое сентября он получает от тебя напутствующий подзатыльник, и он цепко держит тебя за руку до тех пор, пока не приходится встать в шеренгу. Сначала он бросает на тебя рассеянные взгляды, а потом перестает обращать внимание на линейку, пытаясь общаться с двумя одноклассниками одновременно. Ты смеешься, потому что парень рядом с ним чем-то похож на Ягуна, и ты подумываешь о том, чтобы связаться с ним. А потом ты вспоминаешь, что любые средства связи с магическим миром остались у Бейбарсова. Тебе больше не хочется связываться с Ягуном. Он – грязный, взмыленный, затаскивает в квартиру небольшую собаку с разорванным ухом и сочащейся из бока кровью. У него глаза на мокром месте, и он умоляет тебя вызвать скорую. Ты колеблешься, прежде чем максимально аккуратно приподнять тело и завести машину. Он покупает толстый коричневый ошейник и рулетку-поводок лучась каким-то особенным, детским возбуждением, и улыбается настолько счастливо, что ты готова подбирать собак каждый день. - Это – Неп,- заявляет он, а ты со смехом говоришь, что эту экономическую реформу проходят классе этак в девятом,- я слышал от старшеклассников,- гордо говорит он,- у Макса старший брат – старшеклассник,- он говорит это с какой-то гордостью, а ты помнишь, как сама смотрела на пятикурсников, как на восьмое чудо света. Вы смотрели. Теперь он покупает журналы о собаках постоянно, пытается учить Неп чему-то, и ты находишь это забавным. Сначала тебе хочется помочь ему, учить пса, пока он в школе, но потом решаешь, что с его собакой он должен справлять сам. Когда Неп впервые – неохотно, медленно, но все таки начинает исполнять команды, у тебя закладывает уши от счастливого вопля. Ты бы отдала все что угодно, ради того, чтобы счастье давалось тебе так же легко, как и ему. Он упорно толкает санки с нагруженной на них елкой вперед, а ты тащишь на себе три коробки игрушек и пытаешься придумать, что же ему подарить, пока мишура, которой ты обвешана не хуже елки, шуршит при каждом шаге. Позже вы разобьете почти целую коробку, запутаете мишуру и дождь, с трудом разберетесь с гирляндой, а тебе будет казаться, что твое детство, прошедшее на лоджии, возвращается с каждым глотком воздуха, одурительно пахнущим мандаринами и шоколадом. Елка расправляет лапы как раз тридцать первого числа, когда ты, крадучись подкладываешь гитару под нее, проводя остаток ночи за отчетами, и когда он вбегает к тебе в комнату с утра, прижимаясь к тебе всем телом и обнимая, тебе становится неловко. - Спасибо,- произносит он,- там есть подарок и для тебя. Ты лопочешь что-то про Деда Мороза, а он скептично закатывает глаза. - Я домовец,- он сообщает это, как что-то само собой разумеющееся,- после трех там не верят в это. Ты негнущимися пальцами распаковываешь криво склеенную открытку и розово-синий шарф грубой вязки. Он неровный, у него торчат петли, плохо подрезаны края, и пока ты поглаживаешь его, Неп мешается у вас под ногами. Ты треплешь его по холке, почесывая сероватую шерсть, и он довольно вываливает язык. Женя смеется, наматывая шарф тебе на шею. Вы покупаете почти полную коробку фейерверков и сидите на лавочке с кружками обжигающего горячего шоколада до тех пор, пока не перестаете чувствовать ног, а Неп не начинает поскуливать. Вы забегаете в квартиру, на ходу сбрасывая одежду и оставляя ее валяться в коридоре, и наливаете сок в бокалы заледеневшими пальцами, и чокаетесь ровно под бой курантов. Наспех сделанные салаты с неровно порубленными кубиками, нарушенными пропорциями и кривой торт оказываются вкуснее, чем все то, что готовят Тибидохские самобранки. Вы смотрите фильмы, обложившись горой подушек и пледов, до самого утра, и он засыпает только тогда, когда начинаешь дремать ты. Спустя месяц ты замечаешь, как Женя подвязывает неровные петли, потому что ты носишь этот шарф почти каждый день, и ему неловко, что из него торчат нити, а тебе плевать. Ты куришь исключительно в обед на работе, и с трудом вспомнишь, когда в последний раз пила или употребляла антидепрессанты. Твое чудо дерется после новогодних каникул – он шмыгает разбитым носом, вытирает красные глаза и пытается проскользнуть к себе в комнату как можно незаметнее, но ты цепко хватаешь его за локоть. - Расскажешь? Он долго смотрит на тебя. - Пустяки,- наконец произносит Женя. - Можешь рассказать о пустяках? Он упорно молчит, а ты не хочешь допрашивать его, но потом он приходит с синяками еще и еще, а потом тебя вызывают в школу. - Он дерется с одноклассниками,- говорит классный руководитель, а ты обещаешь поговорить с ним. Ты не обещаешь, что это не повторится. Он черпает суп – наверняка достаточно хреновый, потому что из тебя соответствующий повар – и ест его без намека на то, что он не особо съедобный, а ты вглядываешься в его практически оранжевые глаза и темные, пушистые ресницы. Ты ложишься подбородком на стол. - Может, все таки расскажешь?- спрашиваешь ты, а он вздыхает и откладывает ложку. - Он говорит, что я ничейный. Ты морщишься. - Не обращая внимания, хорошо. Я обещала Ольге Александровне, что ты больше не будешь драться. Ты хочешь маленькую тайну? Он кивает. - Я тоже сирота,- признаешься ты, а он удивленно округляет глаза,- я правда жила с тетей и дядей, но это сути-то не меняет, верно? Меня не очень-то любили. Меня тоже дразнили. Я дралась, потому что хотела, чтобы меня заметили. А для чего ты? Он отводит взгляд. - Ты больше не дерешься, и я тебя не достаю,- ты протягиваешь ему ладонь для рукопожатия, а он стискивает ее в ответ почти до боли. На свое восьмилетие он гордо показывает тебе огромную коробку наушников, компьютерную игру и две открытки, которые ему подарили в школе. Ты смеешься, и говоришь, что крайне угадала с подарком – небольшой плеер, с объемной памятью и сенсорным дисплеем – продавец долго уговаривал тебя взять именно его, и покопавшись в характеристиках, ты не находишь в нем ничего особо отрицательного. Наушники подходят к разъему, а твой компьютер – к твоему облегченному вздоху – все-таки тянет новую игру, и ты думаешь о том, чтобы купить компьютер ему. У Непа на груди – пара седых волосков, у тебя – пара морщин, а Жене уже одиннадцать, и несмотря на то, что тебе уже тридцать пять долбаных лет, ты выкрашиваешь волосы во фрикские цвета, оставляешь максимально короткую длину, все еще не можешь отказаться от сигарет, у тебя золотое кольцо в губе, а еще, у тебя все еще нет никого кроме Жени. На собраниях на тебя косятся как-то с недоверием, твое мнение нахер никому не нужно, хотя иногда ты предлагаешь действительно что-то дельное, но ты же мамочка-одиночка-этого-детдомовца-фрик и твое мнение не учитывается. Тебе абсолютно плевать на это, ты не собираешься кричать о том, что тратишь на приемного сына времени больше, чем эти правильные мамаши на родных детей, но вовремя прикусываешь язык, потому что ты тратишь на него столько времени не потому, что ты показушничаешь, а потому что ты действительно этого хочешь и наслаждаешься этим временем. Хотя, наверное, ты просто одна, а у мамочек есть мужья и какая-никакая, но семья. Ты предлагаешь Жене поехать в лагерь вместе со всеми, и он приезжает домой только тридцатого декабря – взмыленный, возбужденный и радостный, и вы обнимаетесь у школьного автобуса так, будто его не было больше года, и пара человек из класса крутят у виска, а он вскидывает руку паре своих друзей и запрыгивает в машину. Сегодня вы сидите дома, навешивая на заиндевевшую елку игрушки, а на следующий день носитесь по магазинам до позднего вечера, вываливая на стол пачки фаст-фуда и газировки, а еще много конфет в цветных обертках. Он дарит тебе широкий – на этот раз покупной – свитер. Ярко-оранжевый. А он получает недорогой компьютер и новую игру, а еще подзатыльник за слишком бурную радость. Ты приходишь в свитере, расшитом желтым солнцем на следующее собрание в конце января, у тебя немного отрастают волосы, и на этот раз ты не отступаешь, пока тебя не начинают хоть немного слушать. Этим летом весь класс собирается на пляже, и тебе немного неловко, потому что ты совершенно не женственная. У тебя рыжие, но отвратительно короткие волосы, которые ты не способна отрастить из-за какой-то психологической установки, что ли, у тебя запястья в шрамах, поперечный шрам на горле, обожжённые искрами и драконьим огнем руки и бедро, и совершенно не женственный пресс, вкупе с едва доходящей до первого размера грудью. Ты совершенно не понимаешь, какого черта ты снова комплексуешь, как третьекурсница на пляже. А потом выясняется, что огонь ты разводишь лучше всех, и это, кажется, единственное, чем ты можешь похвастаться, но ты наблюдаешь за тем, как Женя бегает по пляжу, а потом уламывает тебя на ночевку у Максима. Ты вздыхаешь, но сбрасываешь вещи в сумку, и говоришь ему вернуться, когда он захочет. Ты говоришь это, бросая ему ключи в протянутую ладонь, а потом едешь в магазин, и сталкиваешься с Глебом, доверху нагруженная продуктами. Ты сразу же хочешь сбежать, но вместо этого молча открываешь машину, загружая пакеты и стараясь максимально быстро добраться до водительского сидения. Ты надеешься, что он тебя не узнал. Он вцепляется тебе в руку мертвой хваткой, у него глубокие круги под глазами, и он жадно рассматривает твое лицо, а потом думает несколько мгновений и вжимает тебя в твою машину, целуя почти безумно, и тебе не хватает воздуха практически сразу же, но тебя перемыкает, и ты прижимаешься к нему всем телом. Ты ненавидишь его больше всего на свете, но необходим тебе. Ты совершенно счастлива, но, когда он появляется в поле твоего зрения впервые за восемь лет, ты начинаешь задыхаться. - Что тебе нужно, черт тебя подери?- спрашиваешь ты, когда он все еще держит тебя за руку. - Только посмей уйти сейчас,- рычит он, не собираясь отпускать. Ты слушаешь ее. Она рассказывает о работе, о новой квартире, о машине, о том, что ей больше не нужны антидепрессанты, но упорно игнорирует тему семьи, а когда ты спрашиваешь у нее напрямую, она неразборчиво бормочет о сыне. Ты спрашиваешь ее о муже, и то, что он – приемный, она говорит с вызовом вскинув голову. Ты помогаешь ей затащить пакеты в квартиру, она выгружает их в холодильник с невероятной скоростью, и прячет пару дисков на верхнюю полку, а на стенах ты замечаешь сотни рисунков – детские, кривые, более взрослые, ее рисунки – сумбурные, хаотичные пейзажи планет, его – все что угодно. По стенам расклеены записки – желаемые видеоигры, желаемые оценки, имена и телефоны, наспех записанные программные коды и формулы, расклеены ноты и этими бумажками все заклеено настолько, что ты не можешь понять, какого цвета их обои. Квартира просто забросана невероятных количеством подушек, пледов, на окнах – тяжелые, темные шторы, а на одной стене – сотни фотографий, и ее сын – абсолютно на каждой. Тебе кажется, что она распечатывает каждый миг их жизни. На телевизоре – недосмотренные Мстители, на компьютере – остановленная игра, а на телефоне с десяток не просмотренных пропущенных. Она не особо заботится о порядке, поэтому многочисленные свитера висят на дверце шкафа, но детские вещи сложены с особым усердием, а среди фаст-фуда ты отмечаешь некоторое количество здоровой еды, и даже кастрюлю на плите. Таня не готовит – это то, что знают абсолютно все. Потом она вздыхает как-то обреченно, а потом начинает говорить – и вы говорите еще несколько часов, она сбивается, задыхается от безостановочной речи, но продолжает говорить, а потом вы пешком идете до своего дома, и ты уговариваешь ее проехать до городского пляжа. Когда вы приезжаете на твоем мотоцикле, уже темнеет, но парочка усердных родителей еще стоит с нанизанным мясом на шампурах. Вас замечают – ее замечают – и она демонстративно отворачивается, поэтому вы проезжаете дальше и сидите на холодном песке до самого утра. Ее сын возвращается домой через пару дней, отхватывает веселый подзатыльник за вылетевший мат и обещание оторвать язык, а потом Таня ругается, запнувшись, и ты едва слышно смеешься. Она нехотя представляет тебя, и он наклоняет голову точно так же, как и она. Он сверлит тебя долгим взглядом, прежде чем протянуть тебе руку. - Я отвечаю за нее,- произносит он на полном серьезе, а ее собака вертится под ногами, кусая тебя за штанину. Неп вертится под его ногами, Женя жмет ему руку, а ты теряешься в собственных ощущениях. Ты хочешь, чтобы он остался больше собственной жизни, ты зажимаешь в кармане поблескивающее кольцо, не решаясь его надеть, а пока ты крутишь кольцо в руках, они уже на кухне, обсуждают новую Half Life, и тебе смешно от того, что Глеб вообще играет в это. Он – твоя чертова обреченная линия, и, кажется, вы обречены друг на друга.