Сожженное письмо

      «20 декабря. Десять вечера. Аид прислал мне магическую лампу. Так и не понял, как работает этот ход. Может он открывается только пятнадцатилетним оболтусам? Об оболтусах – у меня было подобие разговора с Катринцем. Я поймал его в перерыв заседания Малого совета и увел в читальный зал. Там есть один угол, где даже уборщики не протирают, так как там находится секция запрещенных книг. Ни один уважающий себя человек туда не пойдет, а я сам про угол узнал от Аида. Увидев, куда я его притащил, Катринц встал в позу: - Ты намерен угостить меня парой лекций по теории пыток? – спросил он, сдувая с носа волнистую прядь. – Опоздал, я уже проходил это в прошлом семестре. - Я намерен поговорить о том, о чем мы не закончили в прошлый раз. Судя по тому, как покраснели его щеки, он вспомнил не момент ссоры, а нашу… постельную близость. Меня это обрадовало, так как я тоже не мог отделаться от воспоминаний о том моменте. - Ну… говори, - заявил он, наконец, и гордо вскинул голову. Очень красивый. Очень яркий. И когда он сказал это, я понял, что язык мой присох. Я не мог им шевельнуть даже для того, чтобы сглотнуть, не говоря уже о том, чтобы произнести ту длинную оправдательную речь, которую я заготовил. Вместо языка у меня заработала рука. Та самая, которой я гладил лицо Катринца три дня назад. Она поднялась и вновь потянулась к нему, словно желая закончить начатое. В его глазах что-то мелькнуло, кажется, он сначала обрадовался, а потом растерялся и испугался. Он сделал шаг назад и уперся спиной в книжный шкаф, а моя рука, не встречая иного сопротивления, легла ему на щеку. Она была жаркой, как печка. У меня даже мелькнула мысль, не лихорадка ли это. Все повторилось, но на этот раз продолжалось оно дольше, а я позволил себе ласкать не только его лицо, но и шею и загривок. Каждую секунду я боялся, что в один момент он распахнет свои испуганные глаза и оттолкнет меня, но этого все никак не происходило. Катринц стоял, прямой и напряженный, с прикрытыми дрожащими ресницами глазами, пересохшими губами, и вздрагивал каждый раз, стоило мне коснуться мочки его уха или провести пальцем по загривку. И, когда я решил, что пора с этим заканчивать и начал убирать руку, он внезапно поймал ее и сжал. Мы оба замерли, а я даже дыхание затаил. Моя рука в его ладони… он держал ее так, словно боялся, что, если он отпустит, то я уйду навсегда. Так мне тогда казалось. Потом три раза ударили библиотечные часы, и мы оба дернулись. Он разжал ладонь, а я поспешил убрать руку. - Поговорим позже, хорошо? – спросил я. – У меня заседание Малого совета. - А у меня урок живописи, - быстро сказал он, отворачиваясь и отряхивая спину от пыли. – В общем, да-а… Удачи. - Да, и тебе. Идиотское завершение неудавшегося диалога. Мне все же стоит взять пару уроков ораторского искусства».