My muse

      Чонин сидит перед наполовину законченной картиной, хмуря брови и крепко сжимая кисть одной рукой. Мазки на холсте жёсткие и неустойчивые, и это прекрасно отображает чувство недовольства, кипящее под его кожей. Потухшие цвета, фигуры утратили симметричность. И всё это просто неправильно, неправильно, неправильно.       Чонин с рыком кидает кисть на стол рядом с собой, не заботясь о том, что краска разбрызгивается всюду, попадая на картину, и в отчаянии срывает холст. Грубая бумага с легкостью рвется, а попытки прошлых недель с грохотом летят на стол.       Сухо мчится на шум, но при виде разрушенной работы его внешний вид с удивлённого быстро сменяется сердитым.       — Чонин, — вздыхает он, – выставка через месяц, у нас нет на это времени.       Задумавшийся художник вытирает руки о запачканные краской джинсы, раздражённо хмурясь.       — Просто начну заново, в этот раз не получилось.       — То же самое ты говорил и о последних семи картинах, которые потом разгромил, — фыркает Сухо.       — Ну и что ты прикажешь мне делать? — Чонин оборачивается, полный ярости. – Я же сказал, что в этот раз не вышло. Напоминаю, я – художник, ты – всего лишь мой агент.       Сухо раздражённо потирает виски. Наступили времена, когда он начал ставить под сомнение своё решение взять под распоряжение Чонина, который стал точным стереотипом невыносимого художника. Чонин юный вундеркинд, которого на ранней стадии затолкали в центр внимания, но даже в возрасте двадцати одного года он бросается в истерики, как переполненный гормонами подросток.       — Знаешь что, — заявляет Сухо, принимая своё поражение обеими поднятыми руками. – Я сдаюсь. Делай и решай все сам. С этого момента я не собираюсь разгребать твое дерьмо.       Сухо разворачивается, чтобы уйти, а Чонин лишь смотрит ему вслед – слишком упрямый, чтобы извиниться. Он мажет взглядом по грязным кистям и масляным палитрам, которые Сухо обычно помогает отмыть, и остывает. Он не хотел говорить всё это, но сейчас его не оставляет ощущение невдохновлённости и опустошенности.       Чонин молча ставит на мольберт новый холст и смотрит на пустую белизну, пока в глазах не начинает плыть. Он не предпринимает ни единой попытки взять кисть, вместо этого он продолжает копаться в своих мыслях, оставшись в полном одиночестве. В слишком тихой для него комнате не осталось ничего, кроме внутреннего смятения и компании творческой пустоты.

➖

      Кёнсу спотыкается в студии, с широко раскрытыми любопытными глазами рассматривая различные произведения вокруг. Он прижимает камеру плотнее к груди и делает несколько фотографий, стараясь сдержать визг волнения, потому что это художественная студия самого Ким Чонина, а Кёнсу был поклонником дольше, чем может вспомнить.       Он пребывал на седьмом небе от счастья, когда агент Чонина согласился провести экскурсию, чтобы он смог сделать несколько снимков для своего проекта, но, как бы он его не искал, Сухо нигде не было. Кёнсу кидает взгляд на часы, чтобы убедиться, что он пришёл не слишком рано или слишком поздно, и хмурится, потому что сейчас явно 14:00, и он вовремя.       Он ждет в фойе ещё пятнадцать минут, прежде чем любопытство берёт верх и он нерешительно делает шаг вверх по лестнице на второй этаж. После того, как он оказался там, в нос сразу же ударил запах краски и древесного угля и, если это вообще возможно, его глаза расширяются ещё больше. Зал такой же пустой, как и фойе внизу, но мурашки от предвкушения бегут по всему телу Кёнсу, потому что разбросанные художественные принадлежности указывают, что здесь происходит волшебство.       Кёнсу проходит в центр комнаты, где стоит мольберт с унылыми красками, что похож на начало картины. Он едва успевает наклонить голову, чтобы полюбоваться этим искусством, как чей-то голос заставляет его буквально подпрыгнуть на пару сантиметров в воздух.       — Какого чёрта ты делаешь в моей студии?       Кёнсу разворачивается, удивлённый сразу несколькими вещами. Во-первых, он встречается взглядом с очень сердитым на вид Чонином. Во-вторых, камера в его руке задевает мольберт, что падает вместе с кисточками и баночками со столика на пол из-за его размахиваний. И, наконец, он делает испуганный шаг назад, слыша очень грозный треск, когда его нога ступает на кисть, что так же упала на пол.       Чонин хмурится ещё сильнее.       — Мне жаль! – заикаясь, говорит Кёнсу. — Просто Сухо и экскурсия, и не подумай, я не подглядывал, просто внизу никого не было и…       — Я надеюсь, ты знаешь, что только что сломал кисть стоимостью в тысячу долларов? – обрывает его Чонин с обидой на лице, по которому можно определить, что сейчас ему вовсе не нужны объяснения Кёнсу.       Кёнсу давится слюной.       — Тысячу долларов?!       — Волоски у этой кисти невероятно хорошие, и сама по себе кисть редкая, в мире таких лишь пять штук, — шипит Чонин. – Так что да, тысячу долларов. Как ты теперь собираешься платить за это?       Его взгляд падает на мольберт, что лежит на полу, перепачканный теперь уже синими красками.       — И за мою новую картину, что ты только что безвозвратно испортил.       Кёнсу с ужасом смотрит на всё это и сжимается. Он начинает мысленно рассчитывать затраты и понимает, что если он будет есть один рамен всю оставшуюся часть учебного семестра, он, может, и будет в состоянии заплатить за кисть, но нет ни единого способа заплатить за картину Чонина, будь она завершённая или нет. Картины Чонина продаются за сотни тысяч долларов, и из этого уже ничего не важно, в любом случае потому, что Кёнсу чувствует – его шансы завершить фотопроект смылись в канализацию. Он потерпит провал на последнем году обучения в колледже и будет голодать на улице.       Когда в его голове мелькают картинки всевозможных сценариев, в большинстве которых Кёнсу прыжком из окна встречается с ранней смертью, он, наконец, тихим голосом отвечает.       — Не думаю, что я смогу заплатить за это.       Чонин сканирует его пустым взглядом. Парень перед ним выглядит невероятно невинным и наивным, и, если бы Чонин не был так зол, он, может быть, даже сказал, что находит его привлекательным.       Вспоминая, что Сухо заходил к нему сегодня утром, Чонин рассматривает незнакомца с головы до ног, прежде чем решить, что он сделает достойную замену.       — Ну, что ж, я надеюсь, что ты не занят ближайший месяц, потому что будешь возвращать должок ручным трудом. Короче говоря, будешь помощником.       Кёнсу может только яростно кивнуть в ответ. У него по сути выбора и нет.       — Хорошо, можешь начать убирать беспорядок, что устроил здесь, — холодно сказал Чонин.       Следующий час Кёнсу проводит, очищая пол и собирая разбросанные принадлежности, а Чонин стоит в углу, тоскливо наблюдая. Он не делает ни единой попытки помочь.       «Искусство может быть красивым, — думает Кёнсу, — но художник мудак»

➖

      Первая неделя Кёнсу как раба Чонина состояла из того, что он постоянно крутился вокруг, а тот смотрел на него и оскорблял.       — Фотография, — усмехается Чонин одним прекрасным днем, — это не искусство.       — Прости, — с негодованием смотрит на него Кёнсу.       — Всё, что вам нужно сделать – это нажать на кнопку, что вряд ли можно назвать искусством. Я создаю шедевры из ничего. Рисунок, живопись, ваяние – это настоящее искусство.       Кёнсу закатывает глаза. Факт номер сто один о прославленном Ким Чонине: его эго размером с большого голубого кита. Факты номер один и все до сотни: Ким Чонин ублюдок, Кёнсу чувствует себя довольным из-за такого дополнения.       — Не думаю, что ты понимаешь, — он дуется, чистить что-либо особенно трудно с палитрой меж пальцев.       — Что тут понимать? – отвечает Чонин.       Кёнсу бросает грязные инструменты, которые сейчас отмывал, в раковину и поворачивается.       — Фотография – это захват реальных моментов из жизни, сохранение снимка во времени. Мы находим красоту и магию в мире вокруг нас, как бы подчеркивая то, что никто не замечал ранее, — объясняет он. — Как индивидуальность, как человеческий разум и его творчество, даже самая совершенная копия на самом деле не совершенна, но именно так получается фотография. Она производит настолько точную картинку, что даже через года с этого момента мы сможем оглянуться назад и знать, что образ этого момента безупречен.       Чонин молчит после опьяняющего оправдания и что-то в нём снова шевелится. Способ Кёнсу описывать фотографии — это способ, которым он имел возможность чувствовать живопись и его произведения в целом.       Он скрывает дискомфорт осознания легким кашлем.       — Да, хорошо. Это по-прежнему просто нажатие на кнопку.       — Знаешь что, — вздыхает Кёнсу в раздражении, — я бы хотел, чтобы ты попробовал.       До пихает свою камеру в руки Чонина.       — Иди, сфотографируй что-нибудь. И попробуй сделать это хорошо, раз говоришь, что это так легко.       Чонин поднимает голову в негодовании и хватает камеру, всё время бормоча себе под нос. Он подносит камеру к лицу, хмурясь.       — Думаю, твоя камера не работает.       — Нет, с ней все в порядке.       — Я не вижу ничего.       — Чонин, крышка объектива всё ещё на месте.       Чонин краснеет, и Кёнсу действительно пытается не смеяться.       — Я знал, — фыркает он.       — Конечно, ты знал, — усмехается Кёнсу.       После продолжительного шарканья Чонину надоела металлическая штуковина в руках. Он не может заставить себя сосредоточиться на чем-нибудь, а все объекты вокруг него выглядят размытыми туманом. Он в отчаянии толкает камеру Кёнсу.       — Я не должен тебе что-то доказывать. Ты вот тоже нарисовать ничего не сможешь.       — Смогу, — отвечает Кёнсу.       Он шаркает ногами к Чонину и вырывает лист бумаги из блокнота, проходит дальше, чтобы захватить карандаш. Чонин вздрагивает, когда замечает, что карандаш, который взял Кёнсу, предназначен только для затенения, но прикусывает язык, потому что вид концентрации на лице Кёнсу является необычайно милым. Он наклоняется, чтобы увидеть то, что рисует парень.       — Что это будет?       — Портрет, — отвечает Кёнсу, в напряжении высовывая изо рта язык.       — Кого?       — Тебя.       Чонин хрюкает от возмущения.       — Отсоси, потому что это выглядит ужасно.       — Я в точности передаю твое лицо.       Он добавляет последние штрихи, чёрта с рогами и хвостом, и улыбается, смотря на Чонина, что выглядит недовольным.       — Ты никогда не сможешь зарабатывать на жизнь как художник, — говорит Чонин.       — Ты никогда не будешь в состоянии сделать жизнь как фотограф, — парирует Кёнсу. – Так что, думаю, мы квиты.       Чонин выпускает весёлый смех и вроде даже улыбается. На это раз по-настоящему, это не усмешка, и не следует искать каких-то снисходительностей. Кёнсу удивлен. Когда Чонин улыбается, всё его лицо светится, начиная с глаз, и Кёнсу, похоже, тоже улыбнулся, потому что это заразно. Фотограф неохотно признает, что Чонин с его тёмными глазами, полными губами и потрясающей челкой, будет идеальной моделью…       — Хорошо, теперь вернёмся к чистке.       …если кто-нибудь заклеит ему скотчем рот.

➖

      — Ты ещё не закончил? – ноет Чонин.       Кёнсу был близок к тому, чтобы ударить Чонина ведром краски по лицу, потому что это был пятый раз за последнюю минуту, как он спросил, промыл ли Кёнсу кисти.       — Я работаю над этим, — рычит он сквозь зубы, создавая кистями водоворот всех цветов радуги, стекающих в раковину.       Наступают тишина и покой в течение тридцати секунд, прежде чем Чонин буквально лезет через плечо и дышит ему в шею, снова спрашивая:       — А сейчас закончил?       — Нет, нихрена я не закончил! – кричит Кёнсу, поворачиваясь и размахивая кистями, промытыми лишь на половину, словно мечом. Прежде чем он успевает себя остановить, в шоке отпрыгивает назад, замечая ярко-красные мазки на щеке Чонина.       — Упс.       Чонин в изумлении замер на месте.       — Ты что, раскрасил мне лицо?       — Я ведь сказал тебе, что не закончил, — протестует Кёнсу, но Чонин с решительным взглядом внезапно выдергивает у него из рук одну кисть. Через несколько мгновений соответствующий мазок краски появляется и на щеке Кёнсу.       — Чонин, тебе что, двенадцать?       — Ты раскрасил мне лицо!       — Это была случайность!       — Да, ну и что с того?       — А ты сделал это не случайно, - ошеломленно кричит Кёнсу, - а совершенно преднамеренно, и ты знаешь это!       Чонин хватает со стола тюбик краски, быстро его открывая и сжимая в направлении нетронуто-белой рубашки Кёнсу.       — Вот сейчас – преднамеренно.       Кёнсу в отчаянии кричит, глаза сузились. Это война. Студия Чонина беспощадно превращается в зону боевых действий, в течение всего последующего часа краска и щетки летают из стороны в сторону. Разъярённые крики заполнили комнату, а ещё через время парни начали прятаться за предметами мебели, будто играли не на жизнь, а на смерть. Чонин падает на пол, замечая, что перепачкан всеми цветами радуги. Он ухмыляется, когда замечает, что Кёнсу выглядит не лучше.       — Ты чертов идиот, — ворчит Кёнсу, лежа на деревянном полу, прикрывая одной рукой глаза и задыхаясь.       Чонин смеётся до колик в животе, дрожит всем телом, пока его бока не начинают болеть, а глаза слезиться. Он не думал, что когда-либо до этого чувствовал себя таким свободным, и незнакомое чувство давит на грудь. Это так странно и волнующе одновременно, но он не может подобрать этому название. И только когда он растворителем стирает с себя краску и тяжелый воздух задерживается в воздухе, он понимает, что это такое.       Он счастлив.       Чонин оглядывается на всё ещё раздраженного Кёнсу, что дует губы. Счастье… а может и что-то большее.

➖

      Прошло уже три недели, как Чонин застрял на месте. Он нарисовал несколько новых картин, но ни одна из них не была тем, что он искал. Уныло разглядывает каждый завершённый проект, а делая шаг назад и обращая внимание на детали, замечает, что что-то не так. И так не впервой. Чонин хватается за вдохновение и нечёткие контуры в глубине души, что отказываются раскрывать себя. Чем дольше он пробирался через мутные воды своих мыслей, тем раздражительнее становился, потому что он растёт, но при этом всегда возвращается к одному и тому же с пустыми руками. Он хочет рисовать, но совершенно не знает что. Бессмыслица.       Он взглядом ловит Кёнсу, что возится со своей камерой в углу, благодарный, что к смертной казни призывался лишь один раз, в остальные Чонин слишком хандрил. Чонин вздыхает и отталкивается от мольберта, падая на диван возле окна, прежде чем завязать разговор и дать мыслям в голове перерыв.       — Насчёт того дня, когда ты пробрался в мою студию, — начинает он.       — Я не пробирался в твою студию, — Кёнсу переводит свой взгляд на него. – Сколько раз я должен тебе повторить, что Сухо согласился провести для меня экскурсию для моего фотопроекта? В отличие от некоторых, что закатывают истерику и вынуждают своего агента отказаться от себя.       Последнее предложение должно было как-то задеть Чонина, но тот лишь машет рукой в воздухе, тем самым пытаясь отогнать легкомысленное заявление.       — Так что это за проект?       Кёнсу скрещивает ноги и опирается на стену.       — Мы должны фотографировать то, чем заинтересованы, поклонниками чего являемся.       — О, так ты поклонник, — ухмыляется Чонин.       — Был поклонником, — язвительно вставляет Кёнсу. — Пока не узнал, что художник, которым я так восхищался, на самом деле является двадцатиоднолетним мальчишкой.       Чонин выгибает бровь, но улыбка остается на месте.       — Какая из моих картин твоя любимая?       Кёнсу отказывается отвечать, пока Чонин не свешивается с дивана, чтобы толкнуть его в плечо.       — Твоя первая работа, - бормочет он. — С маленьким мальчиком и воздушным шаром.       Чонин удивлённо откидывается назад. Это не тот ответ, который он ожидал услышать. Были сотни людей, что хвалили его работы, большинство из которых являлись картинами или эскизами, которые продаются по самым возмутительным ценам. Те, которые выглядели показными и эксцентричными. Мало кто комментировал его первую работу, первую и единственную картину, которая включала в себя человека. Ещё меньше людей знало, что мальчиком являлся он сам.       — Что тебе в ней понравилось? — с искренним любопытством спрашивает он.       Кёнсу склоняет голову в бок, смотря куда-то вперёд.       — Она… грустная, но это так прекрасно, именно потому, что грустно.       От него не укрывается пристальный взгляд Чонина.       — Прости, я не очень хорош в описании вещей.       — Нет, продолжай, — призывает Чонин.       — Ну, — Кёнсу колеблется. — Маленький мальчик просто стоял сам по себе, и я почти прочувствовал, каким брошенным он был, но яркий воздушный шар и душераздирающая улыбка на его лице придают всему завершение. Он остался один, но, быть может, не грустит. Он чего-то ждёт?       Чонин замер на месте, создавая зрительный контакт.       — Ждёт кого-то? – заканчивает Кёнсу. — Но, конечно, это всего лишь мои домыслы, — спешит добавить он. — Ты — тот, кто написал её, так что знаешь это лучше чем кто-либо.       Тишина опускается на них, и Кёнсу нервничает и суетится. Он сказал слишком много?       — А другие мои картины? – наконец говорит Чонин. – Что о них?       — Они хорошие, не пойми меня неправильно. Но после первой картины, которую я полностью прочувствовал, стало чего-то недоставать. Того, как ты всё расписывал.       — В этой сфере деятельности я не могу позволить себе рисовать лишь для себя, — цинично отвечает Чонин, краем глаза наблюдая за Кёнсу. – В конце концов, все начинают рисовать, чтобы угодить другим.       — Чушь! — яростно спорит Кёнсу. — Как ты можешь называть себя художником, если пишешь лишь ради кучки денег? То, что продаётся – не искусство.       Кёнсу смотрит на часы, чувствуя себя неловко после такой пылкой речи.       — Мне нужно идти иначе я опоздаю, — кашляет он. – До завтра?       Чонин кивает, его взгляд задерживается на Кёнсу до тех пор, пока тот не исчезает за дверью вниз по лестнице. Кровь приливает к ушам, и звуки в мире вокруг него отключаются, будто он находится в пузыре. Но затем пузырь резко лопается, всё и сразу бросается в него, пока Чонин находится в сенсорной перегрузке, потому что Кёнсу прав. Всё, что он сказал, абсолютно правильно.       Из описаний его картины глубоко внутри Чонин осознает, почему не мог рисовать в последнее время. Его парализует унынием, от того, что он должен поглотить свою гордость больше, чем обычно, должен рисовать больше, чем рассчитывал рисовать, рисовать то, чего ждет мир, а не то, чего хочет он сам. Вдохновение отсутствует, потому что сердцу, наконец, надоело нежелание лгать себе, и именно поэтому то, что он пытался создать в последнее время, являлось полностью недопустимым.       Осознание оставляет горький привкус во рту. Кёнсу удалось передать то, что он пытался отрицать в течение многих лет.       Что касается мальчика с воздушным шаром. Это он тот самый ребенок, что ждет кого-то. Чонин опускает веки и представляет широко раскрытые глаза, черноволосое недоразумение с трепещущими ресницами.       Но, быть может, ожиданию пришел конец.       Быть может, он нашёл то, что искал.

➖

      — Позируй для меня.       Кёнсу смотрит на Чонина так, будто у того выросла вторая голова.       — Чего?       — Позируй для меня, — с небольшим раздражением повторяет Чонин. У него осталась одна неделя до выставки, и когда он наконец решил, что хочет сделать, Кёнсу отказывается с ним сотрудничать.       — Но ты не рисуешь людей, — заикается Кёнсу. – Первая картина была единственной с изображением человека.       — Насмешил, — Чонин щелкает пальцами. – Мне напомнить? Кисть, что стоит тысячу долларов. Ты не в состоянии отказывать.       Кёнсу сглотнул, прежде чем вразвалку отправиться к прямоугольной коробке, что Чонин поставил посередине комнаты. Он с опаской садится на неё и принимается разглядывать пол, будто тот содержит в себе секреты всей его жизни. Чонин садится перед мольбертом и хмурится.       — Мне вроде как нужно, чтобы ты смотрел вверх.       Кёнсу поднимает голову, жуя нижнюю губу.       — Это ведь просто для практики? Никто не увидит это?       — Конечно, — лжёт Чонин.       Кёнсу кладёт руки на колени и сидит там напряжённый, словно доска. Он поёт успокаивающую мантру в голове, ведь сделать это в живую никак не может, не такие уж большие права сделки? Он просто должен сидеть, а Чонин пусть делает всё остальное. Кёнсу предполагает, что Чонин просто потерял сноровку в написании портретов, и теперь ему нужна модель для практики.       Чонин смеётся над нелепым выражением лица Кёнсу       — А можешь посмотреть не так, словно стал свидетелем убийства?       Кёнсу не знает, как долго он там сидит, но явно больше часа. Чонин не сказал ни слова, слишком занятый живописью, периодически поглядывая на него. Сердце Кёнсу ускоряется неловкими ударами в груди, потому что ему не нравится, когда на него смотрят, он не тот тип личности, что любит быть в центре внимания. Но эти мимолетные взгляды нервируют даже больше, чем когда Чонин работает, смотря на него неотрывно, и Кёнсу совершенно не понимает, почему.       — Можно мне сейчас немного подвигаться? — говорит он покорно.       — Нет.       — Но у меня нога затекла.       — Ничего не поделаешь.       — Чонин.       — Ещё несколько минут, ладно? Я даже позволю тебе поснимать всё, что хочешь, для твоего проекта, но после.       Те несколько минут превращаются в ещё один час, и когда, наконец, Чонин делает Кёнсу знак, что он может выходить из позы, Кёнсу одной кучей сваливается на пол.       — Больше никогда в жизни, — скулит он.       Он идёт к мольберту, ведь любопытно посмотреть, что нарисовал Чонин, но тот успевает отвести его, кидая свирепые взгляды.       — Я разве не могу увидеть? – дуется Кёнсу       — Я ещё не закончил, — отвечает Чонин, — Так что нет, не можешь.

➖

      Чонин берёт холст и передвигается с ним до шкафа, оставляя там и для верности запирает дверь. Когда он возвращается назад, скрещивает руки на груди и обращается к Кёнсу.       — Так какие фотографии тебе нужны для проекта?       — Эм, что ж. Я уже сделал много хороших снимков студии, есть даже некоторые, на которых ты работаешь. Этого мне достаточно, чтобы составить портфолио, но, может быть, ты позволишь несколько снимков лично тебя? - предлагает Кёнсу.       Он толкает Чонина к окну для лучшего освещения и просит улыбаться.       — Чонин, я просил улыбку, — фыркает Кёнсу.       — Я улыбаюсь.       — Нет, ты ухмыляешься.       Кёнсу закатывает глаза, прежде чем подойти к окну, где стоит Чонин и начать тыкать его в лицо. Он тычет в уголки рта Чонина и смахивает лезущую прядь волос. Чонин шокировано смотрит на него.       — Хорошо, уже лучше.       Но когда Кёнсу возвращается туда, где стоял, и оборачивается, он видит стремительно краснеющего Чонина, что вызывает улыбку на его лице, которую он тщательно пытается скрыть.       — Чонин, ты покраснел? – весело напевает Кёнсу.       — Нет, — отвечает Чонин, пытаясь не пересекаться взглядами.       Кёнсу продолжает над ним издеваться всё время, пока фотографирует, а, оставшись довольным, заканчивает. Он протирает объектив камеры, закрывая его крышкой, когда Чонин начинает говорить.       — На следующей неделе можешь не приходить помогать.       — Что? – удивляется Кёнсу.       — Ты отработал свой долг, — пожимает плечами Чонин. — И я буду занят тем, чтобы закончить картину до выставки, так что твоя помощь мне больше не понадобится.       — А что насчёт чистки кисточек? – встревает Кёнсу и молится, чтобы его голос не звучал слишком напряжённо, потому что небольшая часть его отказывается прощаться. Если быть честным с самим собой, то он просто не хочет, чтобы это был последний раз, когда он увидел Чонина.       — Не волнуйся, я справлюсь, — смеётся Чонин.       Кёнсу уныло кивает. Он должен быть счастлив, что освободился от этого рабства, но удивительно, что рабом, как таковым, он и не являлся. Кёнсу хватает свою сумку со стола, по пути засовывая в неё камеру, когда Чонин вкладывает клочок бумаги ему в руку. Кёнсу смотрит на него в замешательстве.       — Это билет на выставку, — поясняет Чонин, смущённо потирая шею. — Я бы хотел тебя там увидеть.       Этот жест греет сердце и Кёнсу улыбается.       — Я обязательно приду.       Кёнсу собирается уходить, когда Чонин снова хватает его за запястье.       — И, может быть, после этого мы могли бы перекусить, – спрашивает он с опаской.       Хитрая улыбка расползается на лице Кёнсу       — Ким Чонин, ты спрашиваешь меня?       — Зависит от того, говоришь ли ты «да»?       Оба парня стоят, смотря друг на друга, пока не взрываются смехом. Чонин выглядит весёлым и всё ещё надеется, в то время как Кёнсу выглядит довольным.       — Да, — отвечает Кёнсу после нескольких нервных ударов сердца.       — "Да" насчёт чего? – уточняет Чонин.       — "Да" насчёт всего.

➖

      — Чонин, почему я голый?       — Ты не голый. Там по колено ткань висит.       — Я всё ещё чертовски голый, — кричит Кёнсу, указывая на гигантский портрет, что висит в большом выставочном зале.       Посетители косо смотрят на него и вызывающую сцену, что он тут устроил, но Кёнсу это не волнует, потому что его лицо находится на гребанной стене. Почему его лицо на стене?       — Ты сказал мне, что это было лишь для практики, — кричит он возмущённо. — Не для того, чтобы выставлять это на выставку.       — Ну, что ж, я солгал, — ухмыляется Чонин.       — И я точно помню, что был в одежде, когда позировал тебе.       — Свобода творчества, я позволил себе некоторые вольности. И расслабься, мне бы тоже не понравилось, если бы кто-нибудь узнал в картине тебя, поэтому я добавил маску и нарисовал так, чтобы смотрелось сюрреалистично.       — Но я ведь заметил здесь себя, — рыдает Кёнсу.       Чонин закатывает глаза на истерики парня.       — Довольно скоро и остальные узнают, что это ты, если не прекратишь кричать.       Это срабатывает и довольно хорошо, но Кёнсу вопиюще напоминает Чонину:       — Нам предстоит долгий разговор за обедом.       Кёнсу уходит, чтобы посмотреть остальные экспозиции, а Чонину слишком смешно, чтобы о чём-то заботиться. Он наблюдет за Кёнсу издалека, пока кто-то не останавливается рядом с ним, чтобы полюбоваться картинами. Чонин поворачивается и видит своего агента.       — Значит ты всё же закончил, — присвистывает Сухо. – Мило. Необычно, но мило.       Чонин мычит в подтверждение, но считает, что «мило» — мягко сказано. Для него эта картина является более чем красивой – новаторской. Это первая картина за все годы, которая радовала не кого-то другого, а его самого.       Сухо похлопывает Чонина по спине.       — Извини за то, что бросил тебя, но предупреждаю честно и сразу, что сделаю так снова, если ты будешь истерить.       Чонин тихо смеётся, а Сухо возвращается к изучению картины.       — Я думал, ты не рисуешь людей?       — Я тоже так думал.       Чонин поворачивается и видит, как Кёнсу поднимает бокал вина со стола. Кёнсу делает смешное лицо после первого глотка, как будто он только что попробовал что-то протухшее. Чонин усмехается сам себе, потому что знает, вино здесь дорогое и обязательно найдется ещё кто-то, кто заявит, что все тянутся к бутылкам лишь из-за количества нулей в их стоимости. Чонин всё ещё отдаёт предпочтение Кёнсу и его реакции. Он рад, что в комнате, полной показных людей, есть по крайней мере один человек, который, несомненно, подлинный.       Засмотревшись, Чонин почти забыл, что Сухо по-прежнему стоял рядом с ним, пока тот не задал вопрос.       — Так как она называется?       Он смотрит на него краем глаза, по-прежнему слишком занятый забавными выражениями лица Кёнсу.       — Прости, что?       — Картина, — повторяет Сухо. — Как она называется?       Чонин колеблется, потому что никогда не придумывал названий своим картинам. Но потом его взгляд перемещается на парня, что бродит по выставке, и горло спирает воздухом, а название картины само находит свой путь к губам. Его сердце признаёт истину перед словами, позволяя слогам вырываться в воздух, как постоянное напоминание о том, что жизнь Чонина безвозвратно изменилась.       А потом ослепительная улыбка украшает его лицо, когда он шепчет название.       — Моя муза.