Страшная месть перед Рождеством

Ну что, дорогие мои, взялся я рассказывать эту историю, так уже поздно в кусты-то смотреть. Хоть оно, конечно, теперь и не шибко хочется, а вот придется — не позориться же перед всеми хуторянами! А и то, может, и получится что-то дельное, что и вас позабавит, а кому-то, чем черт не шутит, и поучением послужит — всяко может статься. Слышу, слышу я уже ваши голоса: давай, мол, рассказывай, не тяни, к чему у тебя всегда такие долгие околичности? А только хорошая история с наскоку-то не рассказывается, это вам не какая пустая побасенка, в ином известном вам месте малым дитятей сочиненная. Хочется уж так вам рассказать, чтоб вот даже и самый среди вас Фома Неверящий — и тот воскликнул бы: «Верую!» Боязно, боязно всё же мне зачинать! А ну как к ночи начнут бабы на завалинке языками чесать? Всем достанется, всем косточки перемоют, а кто там что сбрехал — и не разберешь: днем-то в лицо не скажут напрямки, а ночью — нате вам пожалуйста, получай оплеуху, сам не ведая от кого. Случится же, буде неладен, затешется меж ними черт, особливо жирный да зеленый, вот тут и пропал наш брат-рассказчик, так и полетят с него перья в разные стороны. И заречешься всердцах вообще рот открывать — так расчихвостят кумушки! А черту того и надо, чтоб только смутить православный люд: так и вертится, так и подзуживает, чтоб, значит, побольше народу с ног до головы дегтем вымазать. Хотя… Сказать по справедливости, иной раз и за дело бранят. Скажем, коли кто грамоте совсем не разумеет, иль какую небылицу на небылице нагородит; а вот еще, бывает, чужую побасенку за свою выдает. У этих горе-рассказчиков и отговорочка всякий раз находится: мол, ежели кому не любо, то и не слушайте, а и за то спасибо скажите, что денег с вас не беру и слушать не приневоливаю. Вы, должно быть, любезные мои, уже серчаете на меня: «Вот разболтался, дурень, а сказки-то нет как нет! Охота была всю ночь тут с тобой куковать!» Сейчас, сейчас, рассказать не жалко. Только посмотрел бы я, что будет делаться с вами в постеле, как дослушаете до конца, — а ну как страх разберет? Да, вот было и позабыл самое главное: как придет меж вас кому в голову, что никогда бы козак так не сделал да не поступил, и всякие прочие «он бы никогда», помяните мое слово: ежели захочет черт обморочить, то обморочит, ей-богу, обморочит!

* * *

Вот и пролетел, прокружился, как расписная карусель на ярмарке, последний день перед Рождеством. И каких только забав да разных штук не настроили разгульные парубки! Задорный хохот румяных с мороза дивчат награждал затейников. К вечеру всё шумнее и шумнее резвилась молодежь, а более всех чудила буйная ватага хлопцев — все четверо друзья не разлей вода, каждый за другого горой стоит. Уж этим-то и праздника не надо, чтобы пошалить; не только в своем хуторе, а и на все окрестные хутора прослыли бог знает какими буянами. Если не запамятую, расскажу вам как-нибудь про то, какое тем летом бесчинство они учинили: шел себе на вакансии или на кондиции то ли ритор, то ли философ, нраву скромного (что редко встретишь среди бурсачьей братии) — так они, зашедши со всех сторон, того бурсака изловили, сняли с него сапоги и прямо за босы ноги вниз головой на колокольне подвесили. Хотели еще исподнее с него стянуть для пущего веселья, да дьячиха увидала, не допустила, чтобы бурсак на всю округу с колокольни срамотой своей молодиц да дивчат смущал. Сама-то дьячиха подслеповата на один глаз, так что оскоромиться не боялась, я думаю, а всё больше за других радела. И добро бы хоть раз-другой такие выверты эти четверо шельмецов выкаблучивали — так нет же, как сойдутся вместе, сей же час начнется потеха: не один, так другой какую-нибудь проказу выдумает, а приятели тут же подхватят. Вот и сейчас: уже и наколядовали по мешку на брата, и в хари рядились, до того страховинные, что не только у дитяти малого, а и у самого пана головы, как в окно ему такая харя сунулась, чуть родимчик не случился, — и всё им веселья мало! Порешили идти за лесок, к хате старого Каркарова, про которого на хуторе говорили, что он знахарь. Этот Каркаров родом был нездешний — не то лях, не то москаль, а может, даже и из валахов, всё может статься: с виду чистый упырь упырем. Говорили о нем еще много чего: будто бы ходил он в земли немецкие (а надобно вам сказать, что немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли: будь он француз, или фряз, или из англичан); брешут также, что выучился он там всякому непотребству, а вернувшись и будучи ректором в киевской бурсе, развел такие куры, что православному христианину и в голову-то не придут. Выгнали его оттуда, или он сам убег, как его каверзы открылись, — этого никому не известно; а только жил он теперь скрытно, на отшибе, хуторских чурался, а более всего подозрительно, что в церкви он и в светлое воскресенье не показывался, да и в шинок редко заглядывал. К этому-то Каркарову и шли теперь парубки через лес по скрыпучему снегу. Благо, ночь была светлая, серебряный месяц блестел меж верхушек деревьев, а ясные звезды затеяли свой хоровод на темно-синем бархате неба. Глубже и глубже забирали парубки в лес. Вот уже и снег не мерцает, и месяц не виден за густыми макушками вековых елей, всё теснее обступают деревья; темно и глухо стало в лесу, как в подвале. Вот уже и снега по колено, а то в иных местах и по пояс. А то вдруг затрещит, заверещит что-то за спиною, то вдруг заухает прямо в ухо, так что невольно вздрагивают парубки и друг к дружке жмутся. Хотя и не робкого десятка козаки, а боязно: а ну как это нечистая сила разгулялась, хочется ей свою последнюю ночь перед святым праздником справить? Руки сами собой потянулись крестное знамение сотворить, глядь — что за бесовщина! мешков с наколядованным за спиною-то и нет, а где посеяли — того не заметили. Тут еще метель поднялась — сыплет, кидает снег прямо в глаза пригоршнями, залепляет уши, ноздри: ни зги не видать. Разделила, разметала вьюга шальную ватагу по всему лесу; кричат парубки, аукаются — а в ответ лешие да кикиморы хохочут, на все голоса пересмешничают. То голосом человечьим к себе зовут, кинешься — а там только пень трухлявый или филин страшными глазищами зыркает. Бегали, плутали по лесу парубки, шапки растеряли, праздничное платье о кусты да о коряги изодрали. Жутко им стало, и совсем думали было, что пропали, но Бог не попустил, чтобы козачьи души сгинули за просто так — сами они догадались, или Господь наш их надоумил, да только стали разом парубки густо-густо крест класть и молитвы, какие знали-не знали, твердить. Смотрят — а стоят они уже на опушке леса, и перед ними хутор лежит весь в огоньках; с ясного неба светит месяц, звездочки весело перемигиваются. Стоят они все четверо, друг дружку за пояса крепко держат, а уж как их из того проклятого места ноги вынесли — и сами не помнят. — И черт же нас дернул, братцы, к знахарю колядовать идти! Он, небось, и колдун, раз нечистая так за него стоит, — сказал козак Потёр-Горшок. — Ну его к ляху! И мешки свои все потеряли… Хорошо еще, себя не потеряли! Пошли, паны-браты, всем гуртом на хутор — там, поди, повеселее будет. Дело я говорю, Петрусь? — И то правда, — поддакнул Петро Хвост. — Айда через огороды! К дивчатам подберемся, налетим ватагой и по мешку себе добудем — куды им столько? Надобно и нам после постной кутьи чем-нибудь разговеться! А ты чего такой смурной, Люпенко? Иль душа в пятки вошла? Козак Люпенко по прозвищу Вовк потупил очи. — Не надо бы дивчат забижать… — Тебе-то что за дело? Бабий защитник! Уж не глянулась ли тебе какая чернобровая? — рассмеялся четвертый парубок, козак Черняк по прозвищу Синий Ус. И что это был за парубок! Где мне взять такие слова, чтобы описать не только наружность его, а и нрав его козацкий! Вот так вот прямо весь и горит, и кипит, и пенится, как горилка, и ни себе покоя не дает, ни добрым людям. А посмотришь на него — и встрепенется душа: как поводит он живо ясными светлыми своими очами, как вскидывает дугою бровь свою черную, как всердцах раздувает ноздри да закусывает при этом иссиня-черный свой ус! А как, подбоченившись да заломив шапку из решетиловских смушек с алым верхом, прохаживается перед дивчатами и парубками в сапогах с каблучками на польский манер, да подкованных серебряными подковками! А синяя его свитка как ладно подошла ему — ни у кого из парубков нет такой свитки! В прошлом годе батько его, богатый козак Черняк, за все проказы да каверзы выгнал сына из хаты, да чуть еще и родительского благословения не лишил, а тому всё как с гуся вода. Взял его к себе в леваду дядько, тоже из Черняков. Так тот самый дядько прежде знатный был запорожец; только с Сечи вернулся, и ну деньгами сорить, пить да буянить. Со всеми Черняками рассорился, а только отчего-то племяша своего привечал: ни в чем Синий Ус у него отказа не знал и оттого еще пуще по окрестным хуторам куролесил. — …А коли на то пошло, мне нет нужды до дивчачьего колядования, — продолжал Синий Ус задиристо, — сам-один пойду к этому черту Каркарову, да такого наколядую, чего в нашем хуторе еще и не видывали! Напрямки не вышло, так в обход пойду, сам нечистую силу обморочу — вон уж сколько времени морозы стоят, поди, до дна речку сковало; по ней, как по вышитому рушнику, и выйду аккурат к знахаревой хате. — Махнул рукой и припустил вниз к реке. Оглянувшись, крикнул: — Ежели случится, долго не вернусь — запрягайте коней в сани и за мной — стало быть, мешок тяжелый, одному не донести! — Рассмеялся крепкими, белыми, как сахар, зубами, тряхнул черным кудрявым чубом — и был таков.

* * *

«И чего только не случится в такую чудную ночь! — думал Черняк, подходя к знахаревой хате, заваленной снегом по самые окошки. — Вишь, как сократил, вражий сын, сатана, дорогу! Думал я, полночи буду ковзаться на льду, а шагу не шагнул — и уже на месте! Да дома ли старый черт Каркаров? Окошки вроде светятся…». Прокравшись по сугробам через двор и притаившись возле самого окна, Синий Ус стал вглядываться и вслушиваться. Каркаров поворачивался перед большим в оловянных рамках зеркалом, словно бы не мог налюбоваться собою. «И что это люди брешут, будто я не хорош? — говорил он густым, как столетние меды, голосом, вперив в зеркало взгляд, могущий прожечь иную невинную душу. — Разве черные брови и очи мои так уж страшны? Да нет же, хороши мои брови, очень хороши! Как черный немецкий бархат хороши! А очи? Что ж плохого, что смотрят они, как сокол, высматривающий с вышины пѐрепела? А что ж плохого в этом загнутом книзу носе? И в красных и влажных губах? Разве не хороши мои черные волосы? Они, как длинные змеи, вьются до самых моих широких плеч! А шелковые усы мои и борода, черная, как крылья ворона? Как они идут к моей белой коже! А какая у меня стать! Как молодцевато я выступаю!» И Каркаров стал прохаживаться по горнице, из-за плеча поглядывая на себя в зеркало. — Вот чудной мужик! Право слово, замысловатый мужик! — прошептал Синий Ус тихо. — С час выкобенивается перед зеркалом, и не натешится, да еще и хвалит себя во весь голос! Хорош! Куды тебе хорош! Стар як бис! «Да, дивчата, вам ли чета я? — продолжал Каркаров. — Вы поглядите на меня! Вот и посох у меня какой крепкий, с серебряным набалдашником! А какой длинный да толстый! У меня кунтуш из лучшего белого сукна, да подбит черными смушками! У меня и шапка из черных смушек, из самого Киева привезенная! Вам век не увидать важнее мужика! Всё это накупил я для того, чтобы на меня обратил взор свой лучший молодец на свете!» И, усмехнувшись, поворотился он в сторону Черняка; распахнул окно, хвать одной рукой! — и втащил его в хату. — Зачем ты пришел сюда? — раскатистым голосом вскричал Каркаров. Трудно описать, что было в сверкающих глазах его: и жестокость в них была видна, и сквозь жестокость какая-то насмешка над опешившим хлопцем; а по белому лицу тонко разливалась едва заметная краска довольства. — Кто ты такой и зачем таскаешься под моими окнами? — вскричал Каркаров страшнее прежнего, подтянув козака к себе ближе. «Нет, не покажу ему, что сробел!» — подумал Синий Ус и отвечал дерзко — казалось, сам черт всякий раз толкал его под руку и вынуждал перечить, а особливо тем, кто постарше да поважнее: — Что ты, дядько Каркаров, в самом деле, так раскричался? Чего уж теперь, честному христианину и поколядовать нельзя под твоим окном? Брешешь как старый пес на цепи! — Смотри, как расхрабрился! — расхохотался Каркаров утробным смехом. — Пес на цепи, говоришь? Так и быть тебе псом! — Схватив со стены нагайку, он ударил Черняка по спине троекратно, и тот вдруг оказался на собачьей цепи на дворе. Гремя тяжелой цепью, подался Синий Ус к плетню — не пройдет ли кто мимо? Но никого нет, никто не придет в это нечистое место. Никому до него нет дела! Далеко за лесом гуляет хутор, колядуют дивчата и парубки, в хатах остались одни старики да старухи, а и они его не услышат. Вдруг кто-то показался с реки; жарко бьют копытами кони, резво скользят санки — это они, товарищи не забыли его! Разве может козак бросить товарища? Возликовал Синий Ус, вскочил со снега, стал звать друзей на подмогу: — Хлопцы, выручайте! Посадил меня на цепь старый черт Каркаров! Отомкните скорей железо, да и подпалим ему хату с четырех сторон, кацапу бородатому! Кричит Синий Ус, рвется на цепи — а из горла у него только собачий лай вырывается. Подъехали сани ко двору, резво парубки на снег высыпали, смотрят — а на них со двора огромный черный пес кидается, пасть разевает да страшными зубами щелкает. — Ишь, какого кобеля знахарь себе завел! Сам страшенный, и кобель ему под стать! — сказал, оборотившись к своей ватаге, козак Потёр-Горшок. — Вот я ему сейчас бока отхожу! — Выдернул из плетня палку и отвесил ему ударов без счета. — Гляди-ка, ты не унимаешься? Так вот тебе еще! — Оставь его, пускай себе брешет. Что ты с кобелем сцепился? — несмело укорил его Люпенко. — Потёрко, серденько мое, поедем лучше обратно на хутор, — вдруг зазвенел колокольчиком девичий голос. — Не бей бедного зверя! Гляди, смотрит он совсем по-человечьи и будто плачет. Должно быть, больно поколотил ты его! — так увещевала своего жениха Лилянка, Иващенки дочка. Эта Лилянка одна только и могла с Горшком сладить, как начнет он чудить да буянить, — и то сказать: на всем хуторе не было такой доброй да покладистой дивчины. И не скажешь ведь, что писаная красавица, а как взглянет кроткими очами своими, так и не может он поперек ей идти — такую силу над этим горячим хлопцем глаза ее имели. И все парубки на хуторе гуртом провозгласили, что такой задушевной дивчины и не было еще никогда. Правда, бывало, бабы судачили в церкви: «Ишь, зенки-то свои зеленые вылупила! Ведьма, как есть ведьма!»; да бабы — они что, им лишь бы о чем лясы поточить. — А и то верно, поехали обратно! — сказал Петро Хвост, упитанный, как кабанчик, которого по осени везут на ярмарку. — Что мы сюда притащились в такое время? Синий Ус наверняка вперед нас на хутор утек, у дядьки своего сидит, ковбаской да разными вытребеньками разговляется. С гиканьем парубки попрыгали в сани; Потёр-Горшок звонко поцеловал свою коханню, стегнул лошадей, и сани умчались, скользя по искрящемуся звездами снегу. Долго еще вслед им слышался захлебывающийся лай черного кобеля, и так жалобно он лаял да подвывал, что сердце сжималось у доброй Лилянки, и еще крепче притулялась она к своему жениху. Едва сани скрылись из виду, дверь хаты без скрыпа отворилась сама собою, и не успел Черняк глазом моргнуть, как, уже приняв обратно свое обличье, стоял он перед Каркаровым. — Что, вижу, не по нраву тебе лохматым псом подворье мое охранять? — посмеивался Каркаров, помахивая своей чудной нагайкой. — Коли хочешь козаком остаться, угоди мне до первых петухов; а как — сам должен догадаться. И когда ты сегодня ночью сослужишь как следует службу, то награжу тебя. А не то — и самому черту не советую рассердить меня: быть тебе целый год кобелем на цепи! Вскинулся Синий Ус, взыграло ретивое сердце, всколыхнулась гордость козацкая; чуть было не выпалил Каркарову прямо в лицо: я, мол, тебе не какой-нибудь наймыт или голодрабец, чтоб всяким шибеникам вроде тебя прислуживать! Да Каркаров стоит, перед носом у Черняка нагайкой своей бесовской поигрывает, грозится, стало быть, назад в кобеля оборотить. Ну, делать нечего. Опустил Синий Ус глаза долу, вроде как покорился, а сам сложил дулю в кармане и думает: «До утра как-нибудь отработаю, а там вернусь с хлопцами и хату колдуну проклятому подпалю. Не я буду, если не подпалю!» Взялся Синий Ус за самую тяжелую работу, какую мог найти на знахаревом подворье. Поначалу шибко болели у него бока, палкой избитые в бытность его кобелем, а потом ничего — как разошелся, скинул суконный кобеняк с пришитою назади видлогою на манер капюшона, остался в одной свитке, опоясанной узорчатым поясом, и давай снег шуровать; весь двор убрал, да еще и дорожку от калитки до реки расчистил. А Каркаров ходит вокруг парубка, ястребиным взором на него поглядывает, черный ус покручивает да бороду поглаживает. Наконец закончил Черняк работу, разогнулся, потянулся и спрашивает: — Ну что, дядько Каркаров, угодил я тебе? — Вижу, вижу, ты парубок крепкий да справный, — отвечал Каркаров, — а не отгадал ты моей загадки! Вскипел в душе Синий Ус, да виду не подал, решил: «Сперва отработаю, а потом уж найду случай с тобой, шельма, поквитаться!» Скинул и свитку; в один миг поленницу дров наколол и в поветку сложил. А Каркаров ходит козырем да зубы скалит: — Хорош, хорош хлопец! Не только дюж, но и ловок! Однако и в сей раз не угадал. А не зайдешь ли ты в хату? Наливки моей отведаешь, может, и докумекаешь, в чем у меня к тебе надобность. Да поторопись: вон уже и звездочки на небе гаснут. Не успеешь дело сделать — пеняй на себя! Вошли в хату; смотрит Черняк: свечи под образами не горят, а на столе только сальный каганец коптит. Подал ему Каркаров целый кухоль сливянки, а сам следит, чтоб до дна пил, не увертывался. Пьет Синий Ус, а сам думает: «А ну как зелье нечисто? А ну как туману хочет мне напустить Иродово отродье?» Только опорожнил кухоль, не успел усы утереть, оглянулся вокруг — колдовской свет пошел по горнице, а сам Каркаров сидит рядом с ним на лавке близехонько, да в одной только рубашке и китайчатых шароварах; а из шаровар этих то хвост покажется, то другое известное непотребство. Отшатнулся Черняк от колдуна, волосы его поднялись горою; хотел перекреститься на образа, глядь — образов-то и нет, а вместо них немецкие картинки развешаны. А на тех картинках такой вертеп и содом представлен, что дрожь бы проняла крещеного человека при одном их виде. И все, сколько ни было там фигур, то всё мужики, и нет ни одной промеж них бабы; а сами-то мужики все разряженные, размазанные, словно панночки на ярмарке. Синий Ус от изумления стал неподвижен, а Каркаров уже и руки вокруг него сплетает да ласково так прямо в ухо ему напевает: Зелененький барвиночку, Стелися низенько! А ти, милий, чорнобривий, Присунься близенько! — Так вот какой службы ты добивался, нечестивец поганый! — воскликнул Черняк, вскакивая из-за стола и хватая Каркарова за шиворот его вышитой рубахи. — А я-то думаю, что это ты, старый черт, управляешься, будто гетьман какой? Наслышан я о тебе, собачий сын! Да только не поддамся я на твои бисовские шашни. Не быть тебе над козаком! — Синий Ус нагнул Каркарову голову низко, стянул с него китайчатые шаровары и запрыгнул на него, да так быстро, что тот едва мог опомниться и упал обоими коленями на пол. — Отомщу я тебе, отучу подбивать козака на такое посрамление! — всё горячился Черняк. — Вот у меня лысый дидько для тебя припасен! Подставляй свою макитру — уж я в твоем горшке мак добела истолку своим пестом-макогоном! Сейчас я сам на тебе гопак отпляшу. Вот, отведай моего пищика! Что, не любо? Синий Ус скакал на колдуне во всю прыть. Парубок думал, что сердце вот-вот выпрыгнет у него из груди, а все же остановиться не было никакой мочи, потому как такая ужасная и сладостная мука разливалась по всем его членам, что казалось ему: вот еще миг, и прямо вот тут умрет он от пронзительного наслаждения. Пот застилал ему глаза. Он поднял голову вверх и увидел, что фигуры на картинках будто ожили и тоже понеслись в нечестивой скачке, переплетаясь и извиваясь на все лады. «Что же это творится со мною?» — только успел подумать Черняк, как Каркаров оборотился к нему и, весь задрожав довольным смехом, сказал: — Добре! от добре! Спознал ты, наконец, как меня уважить! — Тут же ловко извернулся и с приговоркою: «Ось сладка сусулька!» всю юшку-то у хлопца до капли и выхлебал. А опосля облизнул, как кот, толсты губы — даже хусткой утираться не стал. Сей же миг петух прокричал три раза. Изнеможенный, растерянный, очнулся Синий Ус на своем хуторе стоящим посреди улицы, а перед ним мешок на боку лежит. Завидели Черняка молодки, что по воду шли поутру, кричат ему, заигрывают: что, мол, наколядовал, хлопчик? Вона какой большой мешок — может, и нас угостишь? Заглянул Синий Ус в мешок, а там чего только нет: и буханцы, и вареники, и книши, и сластёны, и паляницы, и гречаники, и сало с ковбасами, а поверх всего — копченая свиная голова. Приободрился было Черняк — больше всех наколядовал! — а свиная голова вдруг подмигнула ему, рылом покрутила и говорит: — Коли понравилось тебе мое угощение, и на другой день приходи — угощу так, что себя забудешь! — Боже меня сохрани еще раз отведать твоего угощения! — воскликнул Синий Ус. Плюнул свинье прямо в рыло и, крестясь на ходу, побежал он от сатанинского подарка. Подоспевшим к мешку бабам было и невдомек, отчего это молодой козак бежал как полоумный, бросив наколядованное; а я вам скажу, что ведь и впрямь поневоле побежишь, когда бесовская сила соблазняет срамными делами христианскую душу! А сами-то вы как думаете?