Серия "Истории драконов". История первая: Парижский Шут.

Над высоким небом Парижа, повинуясь неизменному закону жизненного круга, сменяли друг друга светила. Луна, еще несколько минут назад властвующая над городом и расписывающая его узкие улочки серебряной палитрой ночных красок, уходила на покой, уступая место еще нежно розовому лику собрата. Шут остановился у городских ворот и потянулся, стараясь сбросить с плеч груз всего пройденного пути. Дорога подошла к концу, и вот, наконец-то, перед ним раскинулась сетью кривых улиц цель его путешествия – Париж. Можно было оставить в прошлом километры раскисшей после дождя дороги, века холодных ночей у походной плитки в фургоне и килограммы пшенной каши. Этот путь отчего-то дался особенно трудно, наверное, он просто устал переезжать и следовало осесть тут, на пару десятков лет, но Шут предпочитал все списывать на истекший лимит удачи. Он вышел у актера где-то между Венецией и Провансом. Да, да, именно там, ведь прекрасная Венеция вспоминалась ему сейчас с тоской и улыбкой. Ее яркие огни, гондолы украшенные живыми цветами, карнавал. Ах, этот карнавал, буйство красок, заливистый смех легкомысленных прелестниц, они все были ветрены и веселы, в эту ночь в городе просто нельзя было быть другим. И где-то там, под шелестом накрахмаленного кружева, озорным смехом шатенки в белой с золотом маске и плеске волн, в самых глубинах его бездонной памяти хранился рассказ о Париже. Его яркие словно живые огни ночных фонарей, зеленые аллеи Елисейских полей, витражи Нотр-Дам. С каким восторгом она рассказывала Шуту про этот город, с какой любовью вспоминала дни, которые провела в одном из отелей. Так заразительно, так страстно, что смогла поселить в его душу такое же сильное желание увидеть Париж, каким была и ее собственная мечта о возвращении. Шут не бывал тут прежде, не доводилось забираться на север Европы. Он обычно предпочитал более теплый климат южных стран, но в этот раз желание увидеть все своими собственными глазами пересилило нелюбовь к холоду. Три месяца ушло на то, что бы добраться до Франции; о да, он не спешил, никогда не спешил, незачем было, да и зимняя дорога – не самое приятное место, а бросать театр ради пары билетов на поезд он не собирался. Вот где-то там он и проклял все на свете, в очередной луже, в которой увязло колесо, в каком-то доме, где за ночлег пришлось заплатить слишком дорогую цену, под сенью весеннего дерева, на ветке которого в петле висела беременная девушка. Где кончилась его удача? Что от нее осталось? Хотелось выть, сейчас стоя у самого порога «великого Парижа», выть как волк с тоски воет на полную луну. Он был обычным! Потрепанный войнами, переворотами и перестройками, спешащий изменится по моде нового индустриального мира. Серое, словно работы Гойена небо, практически касающееся возвышающихся вдали башен собора, грозилось в любой момент снова обрушиться на голову усталого путника грязью витающего в воздухе смога. Оно помнило аромат сирени, запах масляных красок и вишневого табака из обкуренных трубок, помнило и словно само противилось той дряни, что было вынужденно принимать в себя с каждым гудком паровоза, с каждым звонком рабочей смены на бумажной фабрике. Шут смотрел на раскинувшийся перед ним город и ждал, ждал чуда как мальчишка затаив дыхание. Словно первый пробившийся у горизонта луч солнца способен был заставить Париж измениться, стать тем городом который он видел в своих снах, тем Парижем куда хотела вернуться Венецианская распутница. Рыжий лучик скользнул по влажным от росы фонарям, лишь на мгновение стало матерью сотням тысяч бликов на черной влаге Сены, нелепый мазок, ошибка, слишком высокая нота, которую взял скрипач невидимого оркестра его жизни…. И снова серость, грязь и сырость окраины, горькое разочарование ребенка воочию увидевшего волшебную страну. Путник спрыгнул с козел и погладил по морде свою верную спутницу. - Ты думала, что он такой? Говорят, разочарование горчит, это не так, у разочарования кисловатый привкус, вредный и въедчивый. Он надолго оседает на губах заставляя пропускать через себя каждое слово, отравляя его и снова оседая кислой пленкой. Шут кривился как от клюквы, глядя на все это, а невозмутимая кобыла уже жевала пучок вырванной у дороги травы. Так нелепо, он готов был плакать от разочарования, а эта скотина не понимала всей глубины его печали! - Да как ты можешь, есть в такой момент!? Посмотри! – он широким жестом распахнул плащ, рукой указывая куда-то вперед. - Все это – Париж! Прекрасный Париж, столица музыкантов и художников, родина величайших писателей современности! Мы сюда пришли, а все что ты нашла примечательного это пучок вялой травы? Выражение карих глаз кобылы идеально подходило к мерно работающей челюсти, судя по всему, хозяин мог еще хоть не один час распинаться на высокие темы и предаваться созерцанию города, лошади было все равно. Ее мир заключался в пучке свежей и, судя по всему, ужасно вкусной зелени. Нелепость, абсурд! Это заставило Шута улыбнуться, корка кислоты на губах треснула, пропуская немного надежды. - Пошли, проклятое создание, да рухни сейчас весь мир, ты бы все равно не заржала, - он подхватил под уздцы свою верную спутницу и сделал шаг по дороге так сильно разочаровавшего его города. Точнее думал что зашагает, жесткая кожа поводьев больно врезалась в ладонь, заставляя мужчину чуть ли не опрокинуться на спину, потому что лошадь не сдвинулась ни на миллиметр. Так и стояла, с равнодушным видом глядя на своего хозяина и пережевывая траву. - Ах ты, бедствие! Да будь проклят тот день, когда я отдал за тебя свои последние деньги! – пауза затянулась на десяток секунд, а реакция лошади была все та же. - Я…. Снова пауза, и немая дуэль взглядов, затянувшаяся еще на пару секунд. -Тебя… - На живодерню сдам, - последняя фраза, хоть и была произнесена совершенно обыденным тоном, заставила лошадь выронить почти дожеванную траву и тут же затрусить рядом с хозяином, даже обгоняя его на полшага. А Париж вился под ногами стройными рядами брусчатки, прогалинами еще немного поврежденной, тут на окраине, дороги. Он обволакивал путника стенами высоких домов на узких улочках, где едва можно было развернуть повозку, цеплялся за плащ лаем бездомных собак и шумом проезжающего не далеко от его пути паровоза. Еще холодное, но уже достаточно яркое солнце бросало в глаза зайчики из блестящих открытых настежь окон. Цветки герани на одном из них, так кокетливо тянущие белоснежную занавеску, словно желая смущенно прикрыться, вызвали очередную улыбку, но не успел он даже подумать насколько теплым и домашним выглядит это окошко на втором этаже, как все внимание приковал к себе спор за углом этого же дома. За довольно резким, зигзагом выпирающим в его сторону, поворотом Шут без труда обнаружил и источник непрекращающегося звука и как ни странно довольно уютного вида, еще не открывшееся на день работы кафе. У самой лестницы, заслоняя собой весь проход, стояла дородного вида женщина в сером с розами платье, и таким же фартуком перекинутом через руку. Подернутые сединой волосы, туго забранные в пучок под надежным прикрытием чепца, некогда, скорее всего, были прекрасного пшенично желтого цвета, а сейчас немного выбивались из тщательно уложенной прически, в такт взмахам даже на вид тяжелых рук. Она отчитывала мальчика лет семи, стоящего на пару ступенек ниже и прячущего глаза под козырьком потрепанной кепки, судя по золотым прядям, обрамлявшим круглое детское личико, мальчик был ее родственником. - Да как ты мог так со мной поступить! Негодник, я тебя вырастила! Выпорю как сидорову козу, да тебе за такие шутки задницу надо в лоскуты иссечь! Что бы сидеть не мог всю оставшуюся жизнь! Шут слушал эту утреннюю перепалку наравне с просыпающимися соседями скандальной женщины и нашкодившего мальчонки. Ему всегда претили подобные семейные ссоры, живое доказательство того как придуманный самими же людьми быт, как черная дыра, поглощает в себе нежное и доброе чувство материнской любви. Мимо него пробежала девушка с подносом свежего хлеба в руках, и он невольно облизнулся, проводив взглядом ароматную выпечку. Да, это сложно было признать, но его собственная лошадь оказалась умнее своего хозяина. Шут – не ел уже добрые сутки, а то и больше. Не нужно искать скрытых причин для этой вынужденной голодовки, жизнь порой до отвращения банальна, у него просто кончились деньги. В худом кошеле лежала конечно пара монет, но настолько мелких что их было даже стыдно предлагать за краюху свежего хлеба. А так хотелось именно свежего, еще теплого, мягкого хлеба. С кружкой молока или чашечкой улуна. Его любимого, но очень дорогого в Европпе, сорта чая. - Мадам, вы так прекрасны в это раннее утро, но так печальны. Неужели проступок этого мальчика настолько серьезен, что его нельзя исправить? – он начал разговор еще за добрых пять шагов до лестницы, так громко, что не услышать было просто не возможно. ОТ столь вежливой и насыщенной дифирамбами речи даже кобыла презрительно фыркнула, а женщина обернулась, с явным намерением излить свой гнев на посмевшего влезть в процесс воспитания прохожего, но передумала, едва увидев его. Голубые глаза становились все больше по мере того как она скользила взглядом по синей вязи на половине его лица, рот пару раз открылся и закрылся не произнеся ни звука, но спустя какие-то мгновения, женщина взяла себя в руки и уже более спокойно чем хотела сперва, обратилась к путнику. - Да он мою кухарку извел! Где я новую кухарку найду за пол часа?! Он мать разорить собрался! Разговор вышел не долгим, но обстоятельным, немного слащавым, ну да чего не сделаешь ради возможности нормально поесть. Кларис, именно так звали жену хозяина небольшого кафе, на пороге которого они и разговаривали, за несколько минут привыкла к его экстравагантной внешности, узнав, что говорит с бродячим актером. Да и в общем-то оказалась довольно вспыльчивой но рассудительной женщиной, вся проблема была во времени, она могла поискать новую кухарку, во время завтрака клиентов было мало, да и они обычно приходили что бы встретиться друг с другом за чашкой кофе, а не набивать желудок кулинарными изысками. Но ей не на кого было оставить публику, не управление кафе, а именно приходящих клиентов. Тут то и пригодился Шут, договор был простым и ясным как день, он устраивает представление и следит, что бы никто ни вынес из кафе приглянувшиеся чашки, она кормит его завтраком и платит 20 медных франков, не много конечно, но на обед должно было хватить. Его не устраивало только одно условие, с которым все-таки пришлось смириться. Его отправили умываться! - Я ничего не имею против вашей иностранной моды, но в моем кафе такого непотребства я не потерплю. Ультиматум был настолько категоричен, что даже Шут поневоле ссутулился и вжал голову в плечи, боясь получить просто обязательную к фразе затрещину. К моменту открытия ароматное мыло, и таз теплой чистой воды сделали свое дело; двери кафе открывал уже не бродяга с голубой кожей, а немолодой мужчина с аккуратной, хоть и порядком отросшей, эспаньолкой. Не сказать, что Шут стал заметно чище, все-таки дорога буквально въедалась в кожу, оставляя на путешественниках свою, особую подпись, которую способна была смыть только хорошая горячая баня. Впрочем, туда шут так же не отказался бы заглянуть, попозже, если позволит количество заработанных за день денег. Первыми посетителями оказались двое студентов литераторов, они обосновались за дальним столиком неподалеку от окна и принялись беседовать, попивая горячий кофе с молоком, спустя полчаса к ним присоединилось еще несколько человек и беседа переросла в диспут, который и ознаменовал начало его основной рабочей деятельности. Творческие люди всегда склонны забывать, где именно проходит граница между дружеским спором и ссорой. - Он был лучшим сыном семейства Борджия! – воскликнул молодой парень, ударяя по столу рукой и опрокидывая практически пустую чашку. Шут был уже рядом, ловко смахнул со стола капли светло коричневого кофе и вернул фарфоровое изделие на блюдце. Он улыбался, глядя на эту пылкую, непреклонную в суждениях юность, стремящиеся к знаниям умы будущих историков, литераторов, биологов. Кем бы ни были сидящие перед ним студенты, они были достойны уважения, в своей дерзости оспаривать существующие мнения. - Я слышал ваш разговор и позвольте заметить, вы оба правы. Я жил в Италии и можно сказать из первых рук могу сказать. Чезаре Борджа был жестоким, беспринципным и просто удивительным человеком… Представление развернулось на славу, шляпа с пушистым пером, одолженная у одного из ярых спорщиков быстро перекочевала на голову хозяйского отпрыска, белоснежное полотенце послужило прекрасной имитацией орната в момент получения сана. Это был театр одного актера, но актера с опытом игры чуть меньше одного тысячелетия. - Отец! Взгляни, иль власть настолько ослепила тебя, что ты не видишь, как рушится Италия! Ее на части разрывают голодные глотки Испанцев и Французов! Что останется от семьи если в ней нет единства? Она умрет, уйдет в небытие как некогда пала великая империя. – Шут, нет Чезаре. Тот самый Чезаре который когда-то был ему верным другом и считал Шута злейшим врагом, в далеком шестнадцатом веке, в его короткую поездку, которая благодаря этому странному священнику затянулась на десять лет. Он стоял сейчас перед молодыми студентами, воздев руки к призраку папы Александра и прося разрешить ему обменять библию на стальной клинок. Щурил карие глаза от утреннего солнца и сдерживаемых слез, когда услышал очередной отказ. - Да пусть горят в аду все те кто взял дары и сделал тебя папой! – в сердцах он бросил наземь книгу, что до боли сжимал в руках, и развернулся спиной к зрителям, всего мгновение и к студентам повернулся уже другой Чезаре, повзрослевший и умудренный опытом. - Ах если бы я знал тогда, Что мне сулят мои проклятья, Я запечатал бы уста, Елейным маслом и распятьем…. Шут сбросил маску и с задумчивым видом взглянул на тонкое оконное стекло, коснулся его глади кончиком пальца, словно проводя по скуле у собственного отражения. Он не был таким, он был жестоким и беспринципным, и даже стоя у гроба отца, он не простил ему этого разговора. Но жалел ли он о том, что сделал, ради своей любимой Италии, ради ее единства? Шут усмехнулся, понимая, что прекрасно знает ответ на это вопрос. - Я лгу, это моя работа. Чезаре никогда не пожалел бы о том что сделал, ведь самой сильной верой в его жизни, была вера в то что только он может спасти свою страну. Его не интересовали методы, важна была лишь цель. И много лет спустя, уже после сожжения Саванароллы, после французского плена и смерти Хуана, когда ему все-таки дали разрешение снять рясу кардинала, он не думал о том, что его мечта о свободе от церкви сбылась. Он думал об Италии. Широкий жест отправил расшитую жилетку на спинку стула, неуловимым жестом Шут вынул из рукава бутафорскую шпагу и лавируя между набежавшими на представление зрителями, в одно движение оказался на стуле в центре комнаты. - Я прошел карающим мечем по родной земле! Стоял защитником ее границ и вырвал гниль из самого сердца! – его голос раскатом грома прокатился под потолком кафе заставляя содрогнуться и в полной мере ощутить, что значит стоять под началом великого полководца Чезаре Борджиа. Но мгновение величия было столь коротким, оно испарилось, оставив после себя лишь эхо, а мужчина опустился на колени, втыкая «шпагу» в гранитный пол своей последней в жизни капеллы. Чезаре плакал, без слез и всхлипов, касаясь побледневшими губами теплой стали эфеса. А тихий голос уставшего полководца становился все громче, финальным аккордом пьесы разнося по комнате песню его молитвы. - Вновь звенят шаги по церковным плитам - Буду ли живым, буду ли убитым? Ставят свечки тени моих деяний, Не молитв достойных, а покаяний. Он поднялся с пола и отбросил саблю, тихий голос набрал силу и теперь отчетливо отдавал злостью, той самой, что плескалась в карих глазах, а на губах играла усмешка. - У святых от гнева темнеют лица: "Как посмел ты, грешник, сюда явиться?! Сатаною жил, Сатаною сдохнешь - Вот потеха, если хоть Pater вспомнишь!" Он воздел руки к небу словно прося и не получая ответа, зрители молчали слушая эту странную песню чужой жизни и наблюдая как меняется актер в одно мгновение меняя маски чужих эмоций. - Ночь уходит в небо кадильным дымом, Ангелы от Бога несут ответ, Разум вопрошает неумолимо - Может, никакого там Бога нет?… И вновь опустившись на стул он скрестил руки на коленях смотря на переплетенные и сжатые до белых костяшек пальцы. - В прошлом я побед одержал немало - Гордая Тоскана главу склоняла; Солнцем золотым был под небом синим Мой вчерашний день, ну, а что же ныне? От историй грязных уж не отмыться: Муж сестры родной и братоубийца… Все, что не украла судьба-шалава - Это верный меч, да былая слава. Он подался вперед к отброшенной шпаге и схватив верный клинок взмахнул им по широкой дуге. - Верный мой клинок из толедской стали - Как холодный луч от слепой луны; Ангелы ответы нести устали, В тишине ночной их шаги слышны. Он замер резко на полузвуке оборвав свою песню и приложив палец к губам, в комнате повисла мертвая тишина, даже молодая девушка за столиком у окна замерла, так и не отпив глоток из чашки которую уже поднесла к губам. Словно время остановилось вокруг с этим обычным жестом. - Ангелы идут по церковным плитам, Морщатся брезгливо моим молитвам, Но молиться лучше, увы, не может Скверный раб Господень Чезаре Борджиа… * Стихи Майи Котовской(Канцлер Ги)