OVERJOYED

>Leaving Tonight

Чонин устраивается на широком подоконнике, поджав под себя ноги и зажав в зубах не зажженную сигарету. Рядом устраивается чашка, в которой плещется янтарная жидкость,что отдает запахом солода со спиртом. Он копается в карманах домашних штанов, в безразмерной толстовке, даже шарит у себя под задницей в поисках зажигалки и матерится. Она благополучно забыта где-то в недрах его жилища, и Чонин думает, что даже пострадать красиво у него не получается. Слезать с подоконника слишком лень, и он, заправив сигарету за ухо, отложив до лучших времен, берет холодными пальцами чашку и залпом пьет вискарь, тут же обжигающий горло. Конечно, у Кима есть положенная по этикету посуда, но он забивает хуй. Рисоваться не перед кем, а кружка с пляшущими мышатами любимая и привычная. Чонин смотрит в окно, даже не пытаясь сфокусировать внимание на чем-то. Просто серый асфальт. Просто серые люди, спешащие куда-то по своим делам. Просто серое небо и ни солнца не видать, ни дождя не предполагается в ближайшем будущем – ни то, ни сё. Просто серые деревья, штучно высаженные перед дорогой, ведь чертов ноябрь, и все листья облетели и сгнили под ногами пешеходов, оставив только голые мрачные ветки, на которых так полюбили вить гнезда вороны. Просто серая жизнь, которая осточертела до скрипа зубов, до свезенных костяшек и обломанных ногтей, под которыми скопились свернувшиеся сгустки крови, многочисленные занозы и грязь, словно в парня вселились все шестеро демонов, и он долго расцарапывал деревянные половицы. Чонин откидывает голову и бьется раз за разом затылком о стену позади себя, на каждый удар повторяя про себя «чертов Ким Минсок». Он давно вышвырнул все, что напоминало о нем, от фотографий до раскуроченного в порыве бешенства телевизора. Чонин смотрит пустыми глазами сквозь стену и думает о том, какое же удивительное существо – человек. Тот, что способен разукрасить черно-белую картину яркими цветами, вдохнуть жизнь и краски, а уходя- забрать их с собой, оставляя где-то внутри дыру размером с кулак, которая темной сосущей воронкой давит, отнимая возможность глубоко дышать. Которая высасывает все мысли, кроме той, что ты полное ничтожество, купившееся на волшебные раскосые глаза-полумесяцы и улыбку, от которой сердце начинало стучать бешено, словно только что пробежал километра три. Чонин сглатывает, и желание покурить становится все назойливее, хотя, конечно, с мыслями о рыжем недоразумении с мягким животиком и молочной кожей оно не сравнится. Он понимает, что бредит им и видит его портреты на белых стенах, в отражении, в каждом, мать его вдохе. «Прости, с тобой было классно, но ты не он», - помнит он последние слова, а после захлопнувшуюся дверь. Он ушел,оставляя Чонина умирать в звенящей тишине и напиваться до бессознательного состояния, одного, в пустой квартире, где каждый сантиметр был пропитан им, где стоял запах его одеколона, где постельное белье пахло его телом, где фотографии, на которых они улыбаются вместе, словно ничего не случилось. Чонин разбивает их первыми, открывает окна настежь, зябко поеживаясь от пронизывающего ветра – в доме нет ковров, а носки он не признает и ступни нещадно мерзнут. Сквозняк гуляет по комнатам, шелестя страницами разбросанных по всей квартире комиксов, колышет полупрозрачные занавески, и Чонин понимает, что никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. На улице давно стемнело, но он не спешит включать свет, метаясь по комнатам и сдергивая покрывала и постельное белье, пакуя в мусорные мешки, не горя желанием их отстирывать. Он выкидывает их в мусоропровод и возвращается в квартиру, падая на диван, подмяв под себя подушку. Он лежит, и его почти трясет, когда понимает, что подушка тоже пахнет им, а диван навевает воспоминания о том, как они любили вместе смотреть кино по субботам, лежа в обнимку, так ни разу не досмотрев фильмы до конца, занимаясь любовью пол ночи и засыпая прямо там. Он помнит, как утром нещадно ломило спину, а с кухни доносился запах гари и отлично сваренного кофе – Мин был человеком крайностей, профессиональным баристой, который отвратительно готовил. Помнит и почти черные тосты, которые уминались с ореховой пастой, и сидящего на коленях Минсока, что кормил его с рук и пачкал лицо, а потом слизывал лакомство со щек. Помнит и скандалы, и горячие примирения, ведь Мин на выдумки всегда был горазд и спокойно мог нацепить чулки и высоченные шпильки, запрещая снимать. Мог запретить дотрагиваться, когда соблазнительно извивался на коленях, едва касаясь губами взмокших от напряжения висков, и Чонин только цеплялся руками за подлокотники кресла, закусывая губу и кончая с протяжным сиплым стоном, так и не дотронувшись до «него». Мин мог быть ласковым и податливым, широко раздвигая ноги, позволяя втрахивать себя в кровать, а мог поставить раком Чонина, заставляя выгибаться до хруста в позвоночнике и входить грубо и без подготовки, сжав темные прядки в кулаке до боли и выступивших слез на глазах. С Минсоком было хорошо. Чонин спрыгивает с подоконника, когда ком в горле начинает давить до тошноты, и он понимает, что сигарета – такое необходимое сейчас. Он думает, что любит, но ничего хорошего в том не находит, он переворачивает дом в поисках зажигалки и стонет с отчаянием, потому что не находит ее. На дворе почти ночь, а магазинов и ларьков по близости нет. Ким натягивает наспех куртку, забывая перчатки на тумбочке, надевает ботинки и спешит на улицу, так и не вынув сигарету из-за уха. До ближайшего открытого торгового центра ехать пару остановок и он забивается в самый конец пустого автобуса, прислонившись головой в капюшоне к окну и прикрыв глаза. Отчаянное желание сдохнуть, но не покурить перед этим нельзя. Чонин понимает, что в принципе его ничего не держит. Он понимал, что Минсок – временное, но позволил себе влюбиться в отчаявшегося парня, которого отшила любовь всей жизни, даже не посмотрев на него. Тогда был быстрый перепих в туалете, потом куча алкоголя, и на утро взъерошенная рыжая макушка, сопящая рядом. Чонин просто хотел секса, а Минсок – почувствовать себя нужным. Кто же знал, что все это обернется тем, что Ким станет для Чонина глотком воздуха и смыслом жизни. Или просто... Привязанностью? Чонин не понимает, что именно в Мине зацепило его так сильно, и не хочет думать сейчас, когда на выходе из автобуса видит его в компании того самого «Его», обнимающего Минсока за талию, наклонившегося на его ухом и что-то шепчущего, от чего тот заливисто смеется, обнажая десны. Видеть, как он счастлив без него, больно, хоть и несколько эгоистично, и Чонин, натянув до самого носа капюшон, спешит в торговый центр, надеясь, что его не заметят. Желание сдохнуть только усиливается, и Чонин обещает себе не увидеть утра. Но сначала последняя сигарета. Проще, конечно, попросить кого-нибудь прикурить на улице, но хорошие мысли приходят в голову только тогда, когда уже не надо. Так и Чонин, стоящий посередине супермаркета на цокольном этаже, хлопает себя по лбу и ругает себя последними словами. Но зажигалку покупает, выстояв очередь, непонятно откуда взявшуюся в такое время. Когда он идет прочь, не до конца продумав, как и где он сделает «это», ему на глаза попадается детский паровозик, из которого доносятся дебильные песенки и мультфильмов - такие радостные, что хочется проблеваться как следует - в вагончиках визжат от радости дети, а водитель, высунувшись наполовину из кабины, подпевает, не попадая в ноты, вызывая новую бурю смеха. Непонятно почему, но Чонин стоит и пялится какое-то время, пока паровозик проезжает мимо него. Отогнав наваждение, он засовывает руки в карманы, пальцами поглаживая пластиковый бок зажигалки, и движется вперед к эскалатору, чтобы добраться до улицы. Там около него стоянка паровозика, дети радостно бегут к родителям и делятся впечатлениями, дергая за полы пальто от переизбытка эмоций, а водитель стоит рядом и машет мелким, скалясь так, что страшно становится, но дети виснут на нем, обещая, что придут покататься еще. Парень высокий и, может быть, чуть постарше самого Чонина, берет их на руки и кружит, обещая, что в следующий раз они споют хором, на весь торговый центр. «Боже упаси», - отчего-то думает Чонин, но не может оторвать взгляд от маленьких вагончиков. Дети расходятся, и парень-водитель наконец замечает зависшего стороне парня. Он недолго мнется с ноги на ногу, подходит и дергает его за рукав куртки. - Пошли, покатаю, - предлагает он и тянет на себя. - Не хочу, - Чонин резко отмирает и высвобождает руку, отшатываясь на полшага. - Да не стесняйся, - парень улыбается так ослепительно, что невозможно смотреть. – Все равно почти все люди разошлись уже, мы закрываемся через двадцать минут. - Я не... – и Чонин понимает, что стесняется, потому что взрослый парень на детском паровозике – странно как минимум. - Вот и пошли, покажи мне взрослого, который не хотел бы покататься на паровозике! - водитель тащит его за руку и усаживает в открытый вагон, сам садясь в кабину и снова высовываясь из окна. – Погнали! Он врубает дурацкие песенки и горланит их еще громче, чем до этого. Чонин сжимает колени пальцами и мечтает провалиться сквозь землю. Но людей и вправду уже нет, и он немного расслабляется. Водитель орет «подпевай» и Чонин сам не понимает, какого хуя он открывает рот и поет. Подпевая опенингу из «Пороро» они приезжают на место, и Ким не сразу понимает, что ржет, как проклятый, схватившись за живот и согнувшись пополам. - Так-то лучше, - слышит он над собой и поднимает голову, с которой капюшон спадает, не перестав смеяться. Из глаз текут слезы, и он чувствует, что отчего-то становится легче, а дыра в груди тянет уже слабее. - Пак Чанёль, - ему протягивается рука, которую он, немного подумав, сжимает. – Хочешь, заходи, покатаю еще, - он подмигивает Чонину и удаляется переодеваться. Чонин слышит, как по приемникам орут, что центр закрывается, и спешит на улицу, закуривая дрожащими пальцами. Серый дым щекочет легкие, и Чонин, докурив, садится в автобус и едет домой, а там ложится на диван и засыпает, решая, что ему надо просто поменьше находиться дома... ***

<Overjoyed

Уже неделя, как Чонин пропадает целыми днями в университете, послушно посещая все пары, вводя в ступор одногруппников, привыкших к его постоянным прогулам. После учебы он допоздна засиживается в кафе за учебниками и где-то умещенных на самом краешке стола чашке и чайничке травяного чая. А перед самым закрытием он обязательно идет в торговый центр и катается на паровозике в компании Чанёля, распевая песенки и абсолютно не понимая, а собственно нахрена? А после обязательно – сигарета у выхода и обратно в квартиру, уже переставшую считаться домом. В один из таких вечеров Чанёль оставляет его в торговом центре после закрытия, и они долго катаются под Металлику, ACDC и Леди Гагу, распугивая уходящих сотрудников, истошно вопя «Highwaytohell» и «Justdance». Выбор странный, но Чонин умирает со смеху, и Чанёлю его приходится практически вытаскивать из вагончика, и они, давясь смехом, впервые выходят вместе через служебный выход, не сговариваясь, одновременно закуривая. - Ким Чонин, кстати, - представляется он наконец, но Чанёль смотрит на него и гогочет. - Мы с тобой в одной группе учимся, придурок, - выдавливает он из себя, хлопая ладонью по бедру, и Чонин охуевает, копаясь в памяти и вспоминая, что была в его группе какая-то дылда в хипстерских очках, вечно дрыхнущая на последней парте. - Извини, - Чонин не знает, куда деваться от стыда, и это вызывает у Чанёля новые приступы смеха. - Не удивительно, ты на парах почти не был, а тут зачастил. Я уж подумал, что специально делаешь вид, что мы незнакомы, так нет, ты просто слепой, - ехидно подмечает Чанёль, выбрасывая сигарету, истлевшую до фильтра. Достать новую ему не позволяет рука Кима, легшая поверх его. - Пошли в бар, отметим знакомство? – предлагает он, и Пак, не видя причин для отказа, кивает. За барной стойкой удобно сидеть на высоких стульях, у Чонина ноги не достают до пола, и он болтает ими, решая, что лучше заказать. Чанёль же возит носком ботинка по полу и рассматривает бутылки, выставленные позади бармена. В конце концов они решают по пиву, и некоторое время смакуют фирменное разливное, а не бутылочное дерьмо, молча наслаждаясь напитком. - Ну как ты до такой жизни докатился? – спрашивает Чанёль, вытирая губы и доставая сигареты. - До какой? – Ким смотрит прямо перед собой, внутренне напрягаясь, но Чанёль продолжает давить. - Неделю назад у тебя был такой вид, что казалось будто ты с моста сегодня спрыгнешь, - и Чонин подмечает, что Чанёль слишком наблюдательный. - А почему ты постоянно ездишь на паровозике, высунувшись из окна? – Чонин просто пытается поменять тему, не зная, как Чанёль отреагирует на новость, что он гей, но парень загадочно суживает глаза и вытягивает губы в трубочку, ехидно улыбаясь. - Расскажу, если ты расскажешь, - подмигивает он, и Чонину резко становится интересно до одури. Но... - Не о чем говорить, - он снова прикладывается к бокалу. - С парнем поругались? – и Чонин давится пивом, выплевывая его обратно. Бармен смотрит на него испепеляюще и бьет по голове мокрым полотенцем, пока Чанёль лежит на барной стойке и смеется, пока Чонину выговаривают за испорченную униформу. - Откуда знаешь? – спрашивает Чонин, когда бармен ушел переодеваться. - Да слышал просто, наша группа – такие сплетники! Дай только повод, и разведкоманда там нехилая, все про всех знают, - ухмыляется Чанёль. – Так я угадал? - Почти. Он ушел, - Чонин затягивается и выдыхает дым в потолок. - Оу, сочувствую, - Чанёль отворачивается, чувствуя неловкость от того, что надавил на свежие раны. - Не стоит, у меня не было шансов, - за это время Чонин многое понял, но отпустить прошлое – не так легко, как кажется. - Тогда не знаю, что сказать, - Чанёль крутит в пальцах бокал. - Ты обещал, - Чонин находит в себе силы улыбнуться. - Честно рассказать? - Чанёль оживляется и придвигается ближе. – Только никому не говори, но... Я там не помещаюсь, - шепчет он в самое ухо, и Чонин абсолютно искренне бьет себе рукой по лбу и смеется, попеременно обзывая Чанёля дебилом, придурком и безмозглой башней, не замечая, что тот довольно улыбается в пивной бокал, отхлебывая немного. Такие посиделки вечером в баре становятся почти традицией, и Чонин начинает потихоньку оживать, хоть дыра внутри еще не затянулась. Теперь он чаще пропадает у Чанёля, проводя дикое количество часов, рубясь в приставку и играя с хорьком, у которого шило в жопе круглые сутки. Чонин скармливает животному кусочек яблока, и, посмеиваясь, смотрит, как мохнатое существо в благодарность до крови прокусывает ему руку, пока Чанёль с умилением наблюдает за этой картиной, держа в руках кружки с приготовленным чаем. Травяным. В благодарность за непонятно что, Чонин иногда готовит Паку, которому тупо лень, правда, его умения ограничиваются пересушенной в духовке пиццей и вполне сносным омлетом. Хорек ворует из его кармана сигареты, а Чанёль – что-то сумасшедшее, способное заставить улыбаться тогда, когда настроение совсем паршивое. Чанёль играет на гитаре, а Чонин пританцовывает, стоя у плиты, и что-то в этом есть такое правильное, что пугает, потому что Чонин еще слишком не готов к таким переменам. И тихое «Into the shadow the butterfly where your heart will fill to fly» низким голосом заставляет сесть прямо там, где стоял, обнять руками колени и молча слушать, как Чанёль в соседней комнате тихо напевает «рожден быть свободным». Чонину очень хочется, но сам он скован по рукам и ногам именем «Ким Минсок», пусть Чанёль и дает ему забыть об этом хотя бы на время. Потихоньку Чонин практически перебирается к Паку жить, ночуя у него чаще, чем в собственной квартире, и ему не влом спать на продавленном диване рядом с храпящим парнем, имеющим привычку во сне укладывать на него свои бесконечно длинные конечности, весящие тонну, не меньше. Когда начинает отпускать, и Чонин может сказать, что почти счастлив, по дороге к Чанёлю домой, он сталкивается с кем-то и роняет пакеты с едой из лапшичной. Он поднимает их, выпрямляется и роняет снова, потому что на него с презрительной усмешкой смотрят любимые когда-то глаза, одним взглядом втаптывая в грязь так, что грудь отчаянно царапает изнутри, а из горла не может вырваться ни одно слово. - Привет, - из губ Минсока сочится неприкрытая ничем неприязнь, и Чонин просто не понимает, за что. Он выдавливает что-то вроде приветствия и спешит быстрее уйти, но его цепко хватают за руку. - Как дела? – губы расплываются в ехидной улыбке. – Не отвечай, я вижу, что все очень плохо. Пойти дальше так и не можешь? Я знал. Чонин не знает, куда девать себя, и до боли кусает губу, но внезапно, его обнимают за плечи и прижимают к груди, щекой касаясь виска. - Я заждался, - от нежности в знакомом голосе Чонин почти падает, потому что это неожиданно, хоть страх перед Мином отступает на несколько шагов. – Ты долго, Чонин-а, - мурлычет Чанёль ему на ухо и невесомо касается виска губами. - Оу, я пожалуй пойду, - Мин теряется и спешит уйти, и от холодного «давно пора» вжимает голову в плечи, неловко поправляя сумку. Чонин теряется и зависает настолько, что не замечает, как его тянут в сторону дома, все также за плечи. Он не слышит бесконечное «ты как?» Он приходит в себя, когда Чанёль расстегивает его куртку в прихожей и перехватывает руку, сильно сжимая ее в своей. - Я за сигаретами вышел, а потом решил тебя встретить, не зря... – поясняет Чанёль, растерянно сжимая холодную ладонь в ответ. – Прости, если переборщил... Чонин не слушает, притягивает его и утыкается в грудь, обнимая за талию. Чанёль поглаживает его по голове, обнимая в ответ. Оба молчат, потому что не знают, что сказать. Чонину больно снова окунаться в собственное прошлое, а Чанёль считает, что говорить первый должен не он. Молчание затягивается, а дрожащие пальцы все еще терзают хлястик чужого пальто, и Чанёль решает аккуратно выпутаться из объятий, расстегивая пуговицы. Чонин молча стягивает куртку и зашвыривает ботинки на полку, почти сразу отправляясь курить на балкон. Чанёль же идет на кухню заваривать чай, и когда после третьей сигареты Чонин, порядком замерзший, заходит внутрь, на столике у дивана его уже ждет дымящаяся чашка, от которой слышен аромат ягод, а Чанёль лениво перебирает каналы. Рядом с ним валяется заготовленный плед, и Чонин молча садится рядом, обнимая парня за руку и устраивая голову на его плече. - Не делай такой убитый вид, тебе не идет, - Чанёль накрывает их обоих пледом и греет ледяные ступни своими теплыми, решая, что про вечно забывающиеся тапки и носки он выговорит в другой раз. - Спасибо, - Чонин не смотрит на экран, и прячется куда-то в плечо, не обращая внимания, что чай стынет. - Обращайся, - отвечает Чанёль, жуя губу, решаясь. – Слушай, какой прок в том, что ты живешь прошлым? Ты при каждом упоминании его погружаешься в отчаяние... – Чанёль останавливается, когда Чонин поднимает голову и смотрит с дикой болью, но решается продолжить. – Отпусти. - Знаешь, сколько я пробовал его отпустить? Это сложно, - Чонин выпускает его руку и откидывается на спинку дивана. - Ты отпустил его уже давно, - Чанёль садится боком и вглядывается в его лицо, в душе почти ликуя, когда на нем рисуется что-то новое. – Ты себя отпусти, - заканчивает он, поглаживая Чонина по коленке. - Чай стынет, - Чонин берет свою кружку, и Чанёль с улыбкой отворачивается к телевизору, видя, что его слова достигли цели. Кино откровенно несмешное, и Пак щелкает пультом, пытаясь найти хоть что-то стоящее, пока Чонин совсем уже зевает, ненавязчиво сползая ниже и ниже. - Давай спать? – предлагает Чанёль, и Чонин кивает, поднимаясь с места. Он достает подушки и одеяло, пока Чанёль раскладывает кровать, а потом они вместе идут курить. Они затягиваются, и Чанёль переводит взгляд вниз. Он видит босые ступни и отвешивает Киму подзатыльник, на что он непонимающе и обиженно смотрит на него. - Одень, блять, уже тапки, - поясняет Чанёль, но Чонин улыбается и встает ему на ноги, обнимая за талию одной рукой. Чанёль смотрит на него сначала в диком шоке, а потом заливается смехом. - Ну, ты и охренел! – восклицает он и Чонин хитро улыбается, отмечая, что так и вправду теплее. Он поддается какому-то необъяснимому чувству и прижимается к губам напротив, легко и невесомо. Возможно, это давно назрело, но внутренние демоны не давали вылезти наружу, либо он просто боялся. Сейчас ему тоже страшно, но Чанёль вслепую тушит сигарету и выкидывает ее через перила, а потом прижимает к себе сильно и целует глубоко и жадно, заставляя Чонина цепляться за его футболку а вторую руку запустить в кудрявую шевелюру. Вышедшая на балкон выгулять своего кота аджума стоит, разинув рот пару секунд, а потом разряжается тирадой на тему извращенцев, на что Чанёль показывает ей средний палец и подталкивает Кима в сторону комнаты. Там он бесцеремонно валит его на диван, следуя губами по шее к груди, задирая футболку и поглаживая напрягающиеся соски. Чонин стонет и выгибается навстречу его рукам, находя в себе силы подумать о том, как Чанёль такое время мог сдерживать себя. Он чувствует вину, совсем немного, и тащит в рот пальцы, облизывая их, пока Чанёль занят изучением его тела. Тот на секунду отвлекается от такого интересного занятия и чувствует, как медленно умирает, видя, как язык скользит по пальцам, как тот причмокивает и жмурится от удовольствия, недовольно ерзая от того, что ласки прекратились. - Ты прелесть, - мурлычет Чанёль до одури нежно, вытягивая его пальцы изо рта и целуя медленно и сладко, поглаживая Чонина по щеке. - I feel overjoyed, - шепчет Чонин в ответ, и Чанёль, улыбается, как маньяк, только Кима это больше не пугает. Он проводит кончиками пальцев по сильным плечам и понимает, что действительно безумно счастлив.