Эрих
9 декабря 2014 г., 17:18
под песню Lana Del Rey - Trash
То ли он шёл от начальства, то ли к начальству, то ли просто болтался по продуваемым холодным коридорам без дела, он и сам забыл, куда шёл, когда произошла эта встреча. Пряча саднящий подбородок в мутоновый внутренний ворот куртки и для сохранения тепла сутулясь, Эрих Хартманн, от нечего делать и от редкого одиночества специально шаркая, шёл по коридору временного штаба аэродрома. Был морозный сияющий день девятого декабря тысяча девятьсот сорок второго года. Солнце прочно сидело над зубчатым краем далёкого тёмного леса и безразлично красило небо желтоватыми белилами. Свой сегодняшний плановый вылет Эрих уже выполнил. Никого не сбил, ни разу не выстрелил, так, в звене грозного косяка Мессершмиттов описал круг почёта по тихому и высокому небосклону. К декабрю сорок второго на счету Хартманна было всего два поверженных самолёта противника, особо отличившимся среди своей эскадрильи Эрих не был. Но явно, хоть пока и не во всеуслышание, он был знаменит своей очаровательной хрупкой внешностью, самой милой улыбкой и щенячьим самовлюблённым нравом, присущим тем, кого все издавна любят. Эриху было двадцать лет, его всегда берегли, и жизнь не доставляла ему больших хлопот, потому он, даже для своего возраста, был порядочно легкомысленен и отвлечён от всего земного. Он то и дело хотел влюбиться. Особенно сейчас, когда тоскливо и холодно. Это ветреное и немного неуместное желание налетало на него, стоило ему заскучать и остаться одному. Это желание подпитывалось в основном тем, что ему казалось, что его не ценят. Эриха больше, чем следовало, ценили там, дома, там и любви было достаточно, а здесь её катастрофически не хватало. Вернее, Хартманн мог так или иначе получить эту самую, так необходимую двадцатилетнему сердцу любовь от того или от другого. Получить и преданное восхищение, и заботу, и трогательную привязанность... Но всё это было не то. Все вокруг были какими-то неподходящими. Недостаточными для Эриха. Сам он хотел кого-то особенного. Кого-то невероятного, который был бы ни на что прежнее не похож, который был бы волшебным и самым лучшим. Который появился бы из ниоткуда, выпал бы как неожиданный снег в июне и перевернул бы всю жизнь... Как раз с такими мыслями Эрих шёл, засунув руки в тёплые карманы, по коридору в тот декабрьский полдень, который был готов бросить всё к ногам ранних сумерек. Хартманн рассеянно перебирал в мыслях то, что видел сегодня утром при подрагивающем свете лампы в обломке русского мутного зеркала, когда с важным видом брился. В ореоле вросших в стекло пылинок Эрих видел своё лицо, которое казалось нарисованным на космосе. Своё тонкое и острое, несомненно красивое, аккуратное и нежное лицо. Хартманн понял, наконец, этим утром, почему некоторые люди горестно вздыхают, глядя на него. Дело не в том, что он им нравится. Дело в том, что они, смотря на него, раздосадовано признают, что будет очень жалко, если его, такого хорошенького и чистого, убьют на войне. Эрих и сам жил под этой небесной тенью «Если меня убьют». Если меня убьют, мама будет очень расстроена и отец, наверное, заболеет от горя. Ведь младший брат Эриха, едва успев повоевать в Северной Африке, попал в плен, и одному богу известно, вернётся ли он домой. Сам Эрих не боялся, но всё чаще хмурился. Лично он в глубине своего сердца тревожился лишь об одном. Тревожился и покусывал изнутри губы, когда думал о том, что если его убьют, то окажется, что он ничего не успел. И самым обидным будет то, что он не успел никого по-настоящему полюбить и получить в ответ всеобъемлющую взаимность. То недолгое домашнее путанье с Урсулой не в счёт. Вернее, вспоминая об этом теперь, Эрих понимал, что связь с Урсулой была не тем, чего бы ему хотелось. Урсула была очень милой, весёлой и переменчивой, такой, какой и положено быть девушке, думающей о своём и своими ежедневными делами живущей. Вечно она чего-то от Эриха хотела и всё время придумывала способы его развлечь, и в этом и была её вина. Эрих хотел взаимности. Хотел не просто взаимности, а чтобы его любили до истерик и ураганов. Хотел, чтобы его опутывали со всех сторон и подчиняли, ревниво следили за ним, не спуская нервных глаз, как будто он самое дорогое, и всё время повторяли ему, что он прекрасен. Сам Эрих знал о себе, что на подобную страсть совсем не способен. Поэтому он и хотел чего-то подобного как опасного и мучительного приключения, которое запомнилось бы на всю оставшуюся, весёлую и милую жизнь с Урсулой. Поэтому в большей степени, чем любить, он мечтал, чтобы его любили. Именно с такой неразумной мечтой Хартманн тщательно прикрыл за собой дверь, повернулся и застыл у стены. С другого конца долгой проходной комнаты, заставленной шкафами, к нему навстречу шёл, словно тигр по опавшим листьям ступал какой-то офицер, незнакомый и не из Люфтваффе. Да, гаупштурмфюрер СС, точно. Эрих слегка растерялся. Потому что появление этого человека было чересчур логичным продолжением мыслям Эриха, которыми он только что жил. Гаупштурмфюрер, сразу видно, был как раз из тех, чьей любви больше всего хочется и чью любовь заполучить априори невозможно. Этот был сильным. Не просто физически, а вообще во всех человеческих проявлениях силы. Он выглядел жестоким и смертоносным, но, несмотря на это, или наоборот, вследствие этого, поразительно красивым. Именно в его немного орлином носе, в его строгих тёмных бровях, в пристальных глазах под по-медвежьи припухшими веками, в рассечённом подбородке, в плотно сжатых губах и в трёхдневной щетине открывалась его губительная цепная красота. Он не был чист и аккуратен. Он, видно, больше не обязан был Вермахту поддерживать на себе внешний порядок. Он был выше таких мелочей, неприличных на танковой войне среди русской зимы. Он выглядел усталым, но полным контролируемой звериной свирепости. Его прищуренные, не любящие яркого света глаза скользили, как у ночного хищника, немного в сторону от окна. Тёплая куртка на нём была расстёгнута, открывая тёмную зелень немного неряшливо сидящей формы. На сапогах у него закрепилась корочка красноватого подтаявшего льда. Может быть, Эриху всё это лишь показалось, и вообще он переволновался, но за гаупштурмфюрером, словно щупальца за Ктулху, почтительной свитой позли призраки чего-то могущественного и древнего. И потому со всей своей грубой и запачканной запущенностью гаупштурмфюрер выглядел великолепно. Заметив скромно вжавшегося в стену Эриха, он чуть склонил набок голову, но шага не сбавил. Словно в замедленной чёрно-белой архивной съёмке Хартманн видел, как гаупштурмфюрер подходит, как легированной сталью поблёскивают его серые тигриные глаза, в свете окна будто обрастающие по краю радужки древесным мхом. Выражение лица гаупштурмфюрера неуловимо становилось всё пренебрежительнее и злее и в то же время становилось слегка заинтересованным. Эрих совершенно забыл, как отдавать честь и как приветствовать старших по званию. Затаив и дыхание и сердце, Хартманн просто ждал, пока эсэсовский холёный зверь пройдёт мимо... Сразу видно, нацист, неземной разрушитель. Возможна ли здесь ошибка? Инопланетный захватчик в идеальной, потрёпанной человеческой шкуре... Под его сковывающим взглядом Эрих стоял как загарпуненный китёнок, пробитый насквозь. Это ощущалось почти физически. В него, воробья, выстрелили из крупнокалиберной канонерки. Пробили аккурат под шеей большую дыру, чуть ли не с него самого размером. Желтовато-красное, с оттенком китовой кости содержимое этой дыры выплеснулось веером назад, на стену и ошмётками стекло по ней. Эрих решил, что влюбится. Непременно, и будь что будет. Труднее цели не найти, но ему самая сложная и тяжёлая цель и нужна... По крайней мере, этот гаупштурмфюрер, с броской и наплевательской элегантностью несущий Железный крест под своей всё ещё загорелой с лета шеей, точно любви достоин. Пусть он её и не примет. И ещё через секунду положит плотно скроенную ладонь на ручку двери, потянет на себя и выйдет. Уйдёт, на вечное прощание обдав Эриха профессиональной подозрительной охранно-сторожевой злобой цепкого бокового взгляда, к которому приучены все эсэсовцы... И вряд ли Хартманн его снова увидит. А если и увидит, то это всё равно ничего, ничего не будет значить. У Эриха на мгновение взметнулся в голове всполох какого-то неоформившегося детского воспоминания, которое иногда грозило алмазным тупым птичьим коготком его разуму и сердцу в минуты решительных перемен. Это было тревожное, но чудесное в своей неуловимой прелести чувство, будто он упускает что-то важное. Вновь упускает, как уже упустил когда-то однажды. И та, первая с начала времён потеря была самой главной, фундаментальной основой всех последующих потерь... И ведь это и есть самое печальное в жизни. Встретить кого-то. Кого-нибудь особенного. Встретиться с ним взглядом... Но через секунду понять, что вы расстаётесь. И с этим человеком больше не встретитесь. Никогда. Эрих стоял совершенно тихо, но так, как лошадка, которая, с дрожью в теле, бьёт копытом, прядёт ушами и жадно ждёт знака, чтобы броситься, но всё равно не сдвинуться с места, потому что воз слишком тяжёл. Того, чего удручённо, но в то же время как спасения ожидал Хартманн, не произошло. Гаупштурмфюрер, казалось, ошибся дверью, потому что принял Эриха за нужную ему дверь. Серые с прудной мутью глаза были непроницаемы. Он на секунду отвёл взгляд, что-то про себя решая, и затем, снова свысока, задрав подбородок и, ещё бы немножко, и изогнув каменные ровные губы в улыбке, посмотрел на Эриха. Эрих успел за эту секунду сглотнуть, рвано и шумно выдохнуть, чуть наклониться вперёд и беспорядочно дёрнуться, при этом не сдвинувшись с места, потому что воз для лошадки был и правда слишком тяжёл. Гаупштурмфюрер неторопливо с ленцой моргнул, будто усмехнулся, и разрушил последний их разделяющий шаг. Он оказался так близко, что части их одежды соприкоснулись и потому все вопросы и возможности отступить отпали. В его потемневших глазах промелькнуло и снова вернулось на орбиту что-то... Похожее на нежность? На восхищение? На ласку? Да, на ласку, которая в больших дозах смертельна, на длиннохвостого пушистого горностая, прекрасного и милого таёжного хищника, на раз разрывающего глотки растерявшимся птичкам. Одевшиеся удушливым стальным мехом глаза гаупштурмфюрера под прямыми ресницами опустились, остановившись, Эрих не знал точно, но догадывался? что на его обветренных губах и на белой тонкой шее. Хартманн такого разглядывания выдержать не смог, а потому коротко вздохнул и, покачнувшись, подался вперёд. Он мигом почувствовал все эти запахи. Подвальная пыль, машинное масло, худое дерево старых русских изб, сажа, прокуренный дым, грязь и спиртовой перегар. Только вместе, а не по отдельности, только вместе и принадлежа одному человеку, под слоем рубцеватой позолоты сильному, бесстрашному и безумно красивому в своей абсолютной природной пропорциональности, эти запахи были не только не отталкивающими, а наоборот притягательными, но при этом всерьёз пугающими. Этот страх, соединившийся с обожанием, будет с Эрихом ещё долго. Этот страх, очень гармонично влившийся в его душу, будто она для этого страха и была создана. Страх, так приятно целующий рёбра холодом изнутри и мяукающий попавшей в силки горлицей на дне желудка... Страшно стоять рядом с ним. Под его взглядом. Под его хозяйским интересом и силой. Под его закреплённой безнаказанностью непредсказуемостью... Со слегка запоздавшим ужасом Эрих осознал, что возбуждается от одной только близости этого человека. Но если бы всё ограничилось одной только близостью... Совсем запутавшись и перепугавшись, Эрих и не сразу почувствовал, как рука гаупштурмфюрера поднялась к его лицу. Как колючие, пахнущие сигаретами без фильтра пальцы прошлись по щеке и бережно прогладили волосы за ухом. А потом коснулись ещё и губ, надавив на них и недвусмысленно объяснив свои намерения. Только когда гаупштурмфюрер ощутимо шлёпнул его по щеке, Эрих услышал заданный уже дважды вопрос и, заикнувшись, ответил своё имя, звание и точное место службы. После этого, утопая в серых стругах его глаз, Хартманн услышал, что гаупштурфюрера зовут Йохен, после чего Эрих остался один. Потому что Йохен исчез, так же таинственно, как и появился, сказав на прощание, что заедет через пару дней. Эрих же, покрасневший, побледневший, откашлявшийся и ополоснувший лицо холодной водой, через несколько часов в полной мере осознал, что случилось. Первым его желанием было немедленно сбежать или надёжно спрятаться, воспользовавшись теми двумя днями, что Йохен дал ему. То, что этот человек опасен, было так же очевидно, как и то, что играть с огнём ни в коем случае нельзя. Но уже на следующий день Хартманн нервно грыз ногти, обдумывая, что скажет ему и как будет вести себя при встрече. Иллюзий у Эриха не было, он понимал, что от него требуется, и это его не страшило. Эрих ещё дома не раз чем только не занимался со своими друзьями, которые были от него без ума. С Йохеном всё будет конечно же по-другому, без всякого смеха, плоских шуточек и, главное, без возможности всё в любой момент остановить, как только станет больно. Но именно этот привкус опасности был самым лучшим. Привкус опасности и безвозвратности. И, что самое главное, Эрих не вполне это осознавал, но чувствовал, что больше всего его прельщает возможность получить какую-никакую власть над ним. Или, скорее, не власть, а метод влияния. Верёвку, чтобы связать и окольцевать опасного зверя. А зачем его связывать? Да просто так. Чтобы потешить своё самолюбие. Чтобы в шутливой форме, фыркая и опуская лицо, пожаловаться и похвастаться перед кем-нибудь из товарищей своим влиятельным кавалером. И стать в их завистливых глазах ещё особеннее и неприкосновеннее. Так или иначе, через пару обещанных гаупштурмфюрером дней Эрих, хоть поначалу уверял себя, что не станет делать подобной глупости, изнервничавшись, отказался от вылетов, сославшись на нездоровье. Оказалось, что у него и правда высокое давление, в подтверждение чего из носа во время завтрака пошла ярко-красная кровь. Йохен в тот день не приехал. Не приехал и на следующий, а когда на третий день Хартманн приземлился после боевого вылета, то услышал от своего механика, что тут в поисках Эриха рыскал какой-то эсэсовский хмырь, но не дождался и уехал - «У тебя проблемы, Буби?» Нет. Эрих припомнил всех чертей и продолжил ждать, всё больше выходя из терпения. Их встреча произошла только в Рождество. Двадцать пятого декабря в расположении всех немецких частей гуляло праздничное расхлябанное настроение, хоть было по-прежнему ужасно холодно. Праздник был не то что бы одобрен высшим руководством, но запретить его было неразумно. По ту сторону фронта у подлых врагов никакого Рождества не было, но русские уже больше недели молчали и не шевелились, словно передохли. Эрих предчувствовал, что увидит его. С самого утра Хартманна немного трясло. Не как от болезни, а как от лёгкого страха перед тем, как скатиться с огромной ледяной горки. От любого шороха и грузного звука шагов он испуганно вскидывал взгляд и никак не мог усидеть на месте. Ещё с утра он всем нагрубил, чтобы никто к нему лез, и теперь просто сидел, ожидая, пока судьи вернутся с вынесенным приговором. Когда располневшее от мороза солнце перекатилось через зенит, Йохен появился из ниоткуда. Казалось, он просто не способен появиться из какого-то конкретного направления и в конкретную минуту. Хартманн был так истрёпан ожиданием и так, сам не понимая чему именно, рад, что едва мог говорить и держаться на ногах. За эти дни он влюбился, полностью и без остатка полюбил и теперь просто закрывал глаза и пытался к Йохену прижаться. Но никаких нежностей не было. Не было даже поздравления с праздником, которого Эрих отчего-то ждал. Йохен сказал, что до наступления темноты ему нужно быть в расположении своей части, а она отошла далеко, поэтому у них есть... Он задрал рукав и, нахмурившись, потряс неработающие наручные часы. Минут сорок. За эти сорок, вернее, за эти тридцать пять минут, потому что остальное время Пайпер долго и вдумчиво курил, выпуская дым через нос, так вот за эти тридцать пять минут Эрих едва не погиб. Он успел и расплакаться, и ненадолго отрубиться, и начать и прекратить сопротивление, и полюбить Йохена ещё сильнее, и возненавидеть его пуще прежнего. Йохен был быстрым и жестоким, как тот самый ураган, которого Эрих когда-то имел несчастье хотеть. Ураган, который не позволяет сделать ни одного лишнего движения, полностью всё контролирует и не отпускает от себя ни на секунду. За неимением другого помещения, всё произошло в обезлюдевшем архиве, на стуле, на столе и на голых досках холодного пола. Царапины на спине и на животе Эриха не успели зажить до следующего раза, как и вообще все синяки и царапины, ему нанесённые. Эрих получил от него только один поцелуй, в самом начале, когда за ними только захлопнулась хлипкая дверь, да и тот поцелуй был каким-то ненастоящим. Потом Йохен быстро разделся, чего потребовал и от Эриха. А потом всё завертелось по кругу. На столе Эрих скользил лицом по сбитой лакированный поверхности, плевался и пыхтел, пока сильная рука держала его за волосы, а другая без особой осторожности растягивала. На полу Эрих как можно крепче сжимал зубы и часто дышал через них, иногда срываясь на стон и раз в минуту безрезультатно прося Йохена позволить взять что-нибудь из одежды, чтобы подложить себе под разодранные колени. Там же, на полу, Эрих сдавлено вскрикивал и, задирая голову, чтобы ухом коснуться щеки Йохена, повторял, что не выдержит, ведь под его весом подгибались локти, дрожали широко расставленные по полу пальцы, и под левой ладонью что-то ужасно кололось, но передвинуть руку было невозможно. А то, что двигалось внутри Эриха, заставляло его задыхаться, заставляло стекать по его носу мелкие слёзы и упруго противостоять каждому мучительно долгому движению. Лишь потом стало лучше. Лишь потом, на стуле, когда Эрих имел возможность обнять Йохена, крепко к нему прижаться и объединиться своей с его разгорячённой тигриной кожей. Руки Хартманна были свободны, они дрожали от перенапряжения и не слушались, но Эрих мог сколько угодно гладить Йохена по волосам и неуверенно царапать ему плечи, хоть Йохен его то и дело одёргивал и требовал прекратить. В конце концов, до изнеможения устав, Эрих просто замер, будто уснув, закопав лицо в его шею и перестав слушаться отрывистых грубоватых команд. Так Эрих снова оказался на столе, уже в другом положении, но сил у него уже совершенно не осталось... А когда он пришёл в себя, то увидел, что Йохен уже одет, уже докуривает сигарету. Уже внимательно смотрит в окно, что-то там, словно беркут с небес, высматривая. Наверное, наступление вечера. Едва двигаясь, Эрих посмотрел на снятую кожу со своих ладоней, локтей и коленей. Особо сильно пораненную о торчащий между досок гвоздь руку даже показал, Йохену, но тот только неопределённо дёрнул плечом. Закусив резцами край губы, Эрих стал одеваться и из всех сил старался, чтобы его голос казался непринуждённым. Он говорил о Рождестве и о том, что приготовил для Йохена подарок, только он в казарме, надо сходить за ним... Йохен бросил ленивое «не надо» и оторвался от окна. Проходя мимо, он щёлкнул Эриха по подбородку и одной стороной рта улыбнулся. После чего сказал, что ещё, может быть, придет. Может быть. «Если хочешь, можем сделать всё это ещё раз. А если не хочешь, я тебя уговаривать не стану. Мне кого другого найти не трудно». Он вышел. Хартманн остался стоять посреди комнаты, рассматривая крохотные розовые лоскутки кожи на половицах. В голове было пусто. Везде было пусто. Изо рта вырывался пар. Но вдруг дверь открылась. Йохен помялся на пороге, но вошёл. Он вертел в руках какую-то железку. Эрих понял, что это значок. Он уже видел такой. Воинская награда. Штурмовой знак пехотинца в бронзе. Винтовка, лежащая на круглом венке, и сверху орёл. Йохен подошёл и аккуратно приколол награду к нагрудному карману на рубашке Эриха. - Я это в сороковом во Франции заслужил, это... Не бог весть что, но это подарок. Ладно. Скажу, что потерял, не велика потеря, - он отступил на шаг и продолжил рассматривать карманы на рубашке Эриха. Йохен выглядел немного смущённым и это, как, впрочем, всё, безумно ему шло. - Я просто хотел сказать, что если тебе что-нибудь будет нужно... Ну мало ли что, какие-нибудь проблемы, я могу... Я ведь... В общем. Обращайся, ладно? Меня зовут Иоахим Пайпер, я командир третьего батальона второго пехотного полка лейбштандарта Адольфа Гитлера. У меня связи. Были раньше. Ну ладно, - окончательно превратившись из тигра в мокрого котёнка, он снова ушёл. А Эрих, смотря ему вслед, почувствовал, что снова задыхается. От накатившей нежности, наверное.***
Всё и так было решено, а теперь и тем более. Хартманн носил свои царапины как драгоценности, гордо и таинственно вскидывая голову, если товарищи, посмеиваясь, его о них спрашивали. Знак пехотинца Эрих любовно спрятал среди своих вещей и, счастливый и полностью довольный жизнью, продолжил летать и служить. Хартманн планировал, когда Пайпер снова появится, немного поломаться и взять с него слово, что он не будет таким грубым. Но когда Йохен через несколько недель наконец-таки явился, Эрих забыл обо всём на свете и бросился к нему, словно щенок. И на второй раз, ласково препятствуя рукам Йохена себя раздеть, Хартманн получил то, чего хотел. Все эти поцелуи и собственнические прикосновения... Потом всё снова скатилось к почти изнасилованию, но Эрих перенёс его более стойко. На третий раз он понял, что ему это нравится. На четвёртый ему не нужно было ничего другого, хоть он продолжал разыгрывать из себя обиженного. А между тем время шло. Бои возобновились с новой силой, но пока расстояние не препятствовало их встречам. Вместе с быстро разрастающейся русской весной Йохен становился всё более близким и тёплым. Он таял, он терял свою броню и охрану и становился всё менее грубым и злым. Он постепенно, неотвратимо влюблялся, и Эрих видел это как на ладони и готов был праздновать свою победу. К лету сорок третьего эсэсовский зверь был надёжно и крепко связан. Конечно, они оба это друг от друга скрывали, но было очевидно, кто от кого без ума. Не Эрих от него, а он от Эриха. Постепенно для Хартманна вся новизна и необычность подобных отношений прошла. Вместе с ними прошла и их приоритетность. Первым делом стали самолёты. Эрих с начала лета быстро довёл число своих побед до заоблачной цифры. Порой Хартманн подумывал о том, что путанье с Пайпером надо заканчивать. Во-первых, Эриху это уже не очень интересно, во-вторых привлекает слишком много внимания, да и вообще надоело. Да и вообще, Йохену хотелось отомстить за всё хорошее. Просто взять и мелочно и гадливо отомстить за всю ту боль, которую он причинил поначалу. Отомстить, разбив ему сердце. Хартманн прекрасно понимал, что и правда вдребезги разобьёт ему сердце и погубит, если бросит, стоит только на это решиться. А решиться на это было довольно просто. Эрих спрашивал себя, любит ли Йохена и сам себе горделиво отвечал: «больше нет». Да вот только проблема была в том, что стоило Пайперу появиться, как Эрих мигом терял свою решимость. И вообще обо всём забывал. Влюблялся заново. Не влюбиться было невозможно. Потому что Йохен был красивый как дьявол и как молодой тигр счастливый, много улыбался и двигался как закованная в броню балерина. И когда Эрих смотрел в его глаза, то явственно видел, кто является причиной этой жизнерадостности. Не то чтобы Эриху было жалко делать Йохену больно, но просто не хотелось разрушать собственноручно построенное. Да и потом, секс с Йохеном по-прежнему полностью Хартманна устраивал. У них не было друг перед другом никаких обязательств и всё было прекрасно. Эрих чувствовал себя свободным. Но только не в те минуты, когда был с Йохеном. Когда был с Йохеном, Хартманн буквально физически чувствовал себя заключённым в кринолин и связанным. Именно так, как он этого когда-то хотел, он был опутан со всех сторон и подчинён. Пайпер ревниво следил за ним, не спуская нервных глаз, как будто Эрих самое дорогое, и всё время повторял ему, что он прекрасен, хоть и не говорил этого вслух. Теперь Эрих понимал, да он и раньше это понимал, но теперь понял на своей шкуре, что такая любовь, как хищная ласка, хороша только в умеренных количествах. Но Пайпер и правда имел над ним нерушимую власть. Наедине с Йохеном Эрих совершенно не умел говорить то, что Пайперу будет неприятно услышать, и делать то, что ему не понравится. Эрих был всецело зависим от каждого его движения, тонул в нём и, словно под гипнозом, был уверен, что любит его. Но стоило Йохену исчезнуть, а Хартманну — снова взять контроль над собой в свои руки, как Эрих недовольно вертел головой, сбрасывая с себя это колдовское очарование, и говорил себе, что пора с этим делом завязывать. Эрих прекратить эти отношения не имел в себе возможности, но ему и не нужно было. Война рано или поздно должна была их разлучить. Это случилось осенью сорок третьего. Военные действия разнесли их на недосягаемое расстояние, и Эрих вздохнул свободно. Но, навздыхавшись, где-то через месяц понял, что скучает. Скучает особенно по той куче неподобающе ласковых и нежных слов, которые Йохен скопом произнёс при их прощании. Их прощание было основательным, они провели целую ночь вместе. Пайпер на тот момент был уже давно и прочно крепче Эриха связан и лишён всех своих зубов и когтей. Он любил Эриха, как сокровище. Он обожал его каждую клеточку. Он был так осторожен, предупредителен и ласков, что, когда Эрих ради шутки предложил ему поменяться ролями, с кислым видом согласился. Эрих махнул рукой. Ему это было совсем не нужно. Он мог только ещё раз убедиться, что победил. Победил по всем статьям, приручив, подчинив и освежевав некогда грозного тигра. Да, это был всё ещё тигр, но теперь только его шкура, с которой можно было делать всё что угодно. Хоть кутаться в неё, хоть вытирать о неё ноги. Что удивляло Эриха, так это то, что эта шкура совсем не строила планов на будущее. Совсем не спрашивала, когда они снова встретятся. Эта бархатная шкура была настолько безвольна, что отпускала. Отпускала на все четыре стороны. На всех четырёх сторонах Эрих, получив Рыцарский крест и став на всю стремительно уменьшающуюся страну знаменитым, начал тосковать. Он снова и снова спрашивал себя, любит ли Йохена. И после расставания с ним приходилось отвечать «теперь да». Приходилось признавать, что именно с ним и ни с кем другим хотелось бы быть вечно рядом в спокойной и милой послевоенной жизни. Но такая жизнь им не была уготована. Месяцы неслись стремительно. Эрих летал теперь не над чужой Россией, а над своей Германией. В сорок четвёртом Эрих женился на своей Урсуле. Страна и фронты тем временем превращались в сплошную мешанку. Эрих услышал где-то, что Иоахима Пайпера перебросили в Арденны, но это было всё, что Хартманн о нём слышал. А потом не осталось ничего. Свою последнюю победу над своим последним врагом Эрих одержал в последний день войны. Будучи уже довольно большим командиром, Хартманн со всеми своими людьми сдался в плен американцам. Но ничего хорошего из этого не вышло, потому что их всё равно отдали жутким русским. И русские повели их длинной измученной колонной. Повели по бесконечным майским дорогам, ведущим в Россию, которую горе-захватчики так основательно разрушили. Все понимали, что им предстоит. Долгий и очень тяжёлый тюремный срок, из которого они вполне могут не вернуться. Многие из пленных убивали себя, но Эрих никогда не стал бы этого делать, хоть он тоже понимал, что ему светит совершенно тёмное и суровое будущее. За каждый сбитый русский самолёт ему придётся отплатить горсточкой крови. Придётся отплатить днём, неделей, а то и месяцем так быстро утекающей сквозь пальцы молодой и яркой жизни, которую у него уже отняли в тот день, когда в первый раз сбили с ног ударом приклада и втоптали в восточную грязь. Эриху было двадцать три. От гордости, которой у него к концу войны было хоть отбавляй, быстро ничего не осталось. Но перед тем, как ступить на этот долгий безрадостный путь домой, только дальше уводящий от дома, произошло в жизни Хартманна ещё одно удивительное событие. Было это на исходе мая. Их вели по безымянным польским полям. В тот день с утра прошёл дождь и до самого полудня в воздухе висел туман. За полторы недели пешего пути Эрих успел обтрепаться, перепачкаться, до смерти изголодаться и поранить ногу. В тот майский день в конвое вышла какая-то неразбериха и пленных немцев усадили на землю, дав чуть больше часа незапланированного привала. Остановились они возле сеток бывшего лагеря, поэтому пленных вскоре загнали за эту сетку, продлив их пребывание здесь ещё на сутки. Их совсем не кормили, а только покрикивали и тыкали в спины дулами винтовок. Эрих страшно устал от всего этого, но не мог усидеть на месте. Не мог, потому что все вокруг говорили либо о самоубийстве, либо о том, что будет, если не убить себя пока не поздно. Хартманна кое-кто узнавал как героя Рейха, но он от этого только отмахивался. Какая теперь разница? Через сетку от смотрел на зеленеющее поле, над которым висел туман, и мечтал сбежать. Сбежать от всего этого кошмара, как сбежал тогда, летом сорок третьего. О том эпизоде Эрих помнил только то, что тот русский солдат кого-то ему напомнил. Очевидно, они и правда встречались, раз русский тоже его узнал и отпустил. Эрих не одну ночь провёл, ломая голову над разгадкой этой тайны. Иногда казалось, ответ близок, но Хартманн засыпал и упускал его. И сейчас, в этот влажный прохладный день, когда над далёким чёрным лесом понурой аркой зависла серая радуга, Эриху показалось, что он вот-вот поймёт... Поймёт, почему удалось освободиться тогда. И потому, наверное, получится освободиться и сейчас. Хоть сейчас это совершено невозможно, потому что бежать просто некуда... Эрих шёл, не бежал. Шёл, бродил, как больной по раковому корпусу, переступая через развалившихся на вытоптанной земле бывших солдат и опираясь ослабевшей рукой на безопасные участки колючей проволоки. «И где сейчас Йохен?» - один из излюбленных вопросов с недавнего времени. И ещё один, самый часто задаваемый: «Люблю ли я его?» Да. Теперь и навсегда буду любить. Эрих никогда не отличался хорошей памятью на лица и голоса, он и лицо Пайпера мог вспомнить сейчас с трудом, но обрывок бранной русской фразы, выкрикнутой смутно знакомым голосом, заставил Хартманна остановиться как вкопанного. Он даже руку случайно уколол о проволоку. Что? Он медленно и бережно, стараясь не упустить маленький язычок пламени вечной памяти, повернул голову к этому голосу... Он слышал его в детстве? Да... Да, он слышал этот голос на перроне... Он слышал этот голос среди того казавшегося вечным путешествия из Китая в Германию... Да, там был вокзал. Было солнечно и холодно, было много голубей и изо рта шёл оранжевый парок... У Эриха оказалась в руках птица, которую он потом отпустил, и птица, громко хлопая стройными крыльями, унеслась, скрывшись в переплетении солнечных лучей... Как же это было красиво, никогда не забыть... А дал ему эту птицу обладатель этого самого голоса... От подобных внезапно открывшихся откровений Эриху стало дурно. Хотя, скорее всего, это голода закружилась голова. И от голода же пошли галлюцинации. Взяв себя в руки, Эрих уже с уверенностью мог сказать, что никакого вокзала и голубей не помнит, а то, что только что на него накатило, это просто сон наяву, не более. Тем не менее, Хартманн оторвался от решётки и, ведомый каким-то идущим откуда-то сверху чутьём, пошёл поперёк участка. В ту сторону, откуда донёсся этот вроде как знакомый голос. Приходилось переступать через солдат. Через бывших солдат. Многие из них были злы и готовы были толкаться, но Эрих в силу своих габаритов, не мог никому причинить настоящего неудобства. Он шёл вперёд, словно его вело белое облачко божественно сытного запаха. Он шёл, и правда принюхиваясь, хоть ничего такого заложенным носом ощутить не мог. В конце концов неясный след резко оборвался, и Эрих остановился возле противоположной стены. Предстояло ещё объяснить себе своё странное поведение. Правда, сил на это не осталось. В глазах всё поплыло. Эриха потянула к себе земля. Потянула настойчиво, но прежде, чем он удержался от падения, мимо него кто-то торопливо прошёл. Этот кто-то, размытое коричневое побрякивающее металлом пятно — кто-то из охраны. Отдалённо понимая, что за это можно схлопотать прикладом, Эрих схватился за руку охранника. Русский, двигающийся на полном ходу, остановился не сразу, а потому пару шагов протащил Хартманна за собой. А потом остановился. Держась за свою опору, Эрих всеми силами пытался прийти в себя и прогнать из глаз мглистый туман. Когда это наконец получилось сделать, он не без труда сфокусировался на стоящем напротив человеке. Хартманн узнал его не сразу, но даже узнав, почти не удивился. Сил не было. Пустой желудок свело какой-то нехорошей болью, которая ещё до конца войны то и дело своенравно заявляла хозяину о себе... Те же черты лица, только немного разнесло бойца, он стал крупнее. Но те же чуточку восточные узкие глаза как у рыси, светлого тёпло-серого цвета, та же линия носа, и те же характерные брови. Это был тот самый, который отпустил сбитого Эриха в августе сорок третьего. Благодаря этому парню Эрих ещё два года славно повоевал и стал самым результативным пилотом в мире... На большее Эриха не хватило, потому его обступила гнетущая тьма, в которую он провалился. А когда он пришёл в себя, то обнаружил себя сидящим за столом. От его носа чья-то рука убирала резко пахнущий кусок бинта. Эрих разлепил глаза. Та же рука подала ему кружку и чуть ли не в рот сунула большой кусок белого хлеба. В кружке было подкисшее молоко, вкуснее которого Эрих в жизни не пил. И вкуснее этого хлеба не ел. И никогда и никому не был так благодарен, как ему. Всё тому же русскому парню, который присел на край жалобно скрипнувшего стола и с ласковым сожалением посмотрел на Эриха. Боец грустно улыбнулся и протянул руку. Хартманн инстинктивно дёрнулся, но тут же обругал себя за этого и с видом полной на всё готовности подался навстречу замеревшей в воздухе руке. Оказалось, что солдат просто хотел вытащить из волос Эриха сухую веточку. Они находились в меленькой и невероятно убогой комнатке барака, который до этого Эрих видел снаружи. В комнату через окно плавно проливался розовато-бежевый вечерний свет. За окном открывался вид на огороженную проволокой местность, на которой по-прежнему сидели неровными грязно-серо-зелёными рядками забитые немцы. Хартманн торопливо оторвал взгляд от окна, откусил от хлеба и снова посмотрел на своего спасителя. Да, этот солдат изменился. Раздобрел и неизвестных звёздочек на его погонах прибавилось. В лице появилось какое-то самодостаточное спокойствие, присущее сытым хищникам и истинным победителям. - ...Я видел тебя на вокзале, - солдат коверкал немецкое произношение нещадно и фразы строил неправильно, но Эрих мог его понять. - На каком вокзале? - произнёс Эрих с расстановкой, обрадовавшись возможности поговорить с бойцом. - Новосибирск... Двадцать восьмой год, - путаясь в цифрах, русский призвал на помощь пальцы на руках. Пальцы у него оказались на удивление стройные и длинные. В голове у Эриха слабо пронеслось «Как у Йохена». Только потом он, медленно срежеща друг о друга сопоставляемыми событиями, сложил в месте двадцать восьмой год и где он в этом году находился. В двадцать восьмом его семья уехала из Китая и вернулась в Германию. В двадцать восьмом... Солнечный вокзал. Много голубей. Знакомый голос. Этот голос. Эти тёплые руки, держащие живую птицу. Эти глаза как у рыси. Взгляд в эти глаза сверху вниз. Сейчас — снизу вверх, но точно такой же взгляд. Таинственный. Понимающий. Нежный. Полный достоинства и ощущения своего превосходства в этой детской красоте, полной обмана... Эта улыбка... Как Эрих тогда ему улыбнулся? Эрих не помнил, и, неуверенно улыбаясь сейчас, понимал, что ошибается. Но понимал также, что открыл всё до конца. Ему ещё очень долго будет о чём размышлять на досуге. - Я тебя помню, - Эрих глубоко кивнул и, поколебавшись пару секунд, поднял руку и накрыл его лежащую на его колене большую ладонь своей. У него руки были тёплые, а у Эриха холодные. Кроме того, куда более грязные и с обломанными ногтями, два из которых и вовсе сошли. Русский вдруг скользнул глазами в сторону, резко поднялся, сбросив руку Эриха и снова заставив стол жалобно скрипнуть, и подошёл к окну. Эрих успел испугаться, что сделал что-то не то, но русский заговорил. Говорил он быстро и нервно, вскоре начал перебивать куцые немецкие слова размашистыми и полными гласных русскими. Эрих так и не понял сути, но уловил в речи вынужденный отказ что-то сделать. Хартманн понимал. Даже этот солдат больше не может ему не помочь. Отпустил бы, да отпускать некуда. Впереди немцев ждёт только клетка. Другого пути просто нет. Нет, в принципе Эриха можно спасти, но для этого нужно быть очень влиятельным, а этот солдат вряд ли к таким принадлежит. Хартманн, прихлебнув, добрал из кружки остатки молока и поднялся, с удовольствием замечая, что часть сил к нему вернулась. Что ещё можно сделать? На что ещё можно надеяться? Стараясь не припадать на больную ногу, Эрих подошёл к русскому, который в явной досаде и рассерженности снова отвернулся к окну, и ткнулся носом ему в плечо. Русский тут же отошёл на шаг и повернулся к Эриху, в каком-то извиняющимся и бессильном жесте мотая головой. Похоже, если бы была хоть самая малая возможность каким-нибудь образом спасти Хартманна, этот парень сделал бы это во что бы то ни стало. Эрих увидел эту преданную готовность в его кошачьих глазах. А ещё увидел его простую сибирскую красоту и его силу, которая, как и всё на свете, ограничена. Эрих взял русского солдата за руку и поднёс его ладонь к своим губам. От руки пахло табаком, овчиной, порохом и праведной чистотой. Кожа на внутренней стороне широкой ладони была мягкой и измявшейся многочисленными складками, словно дублёной. Эрих стал осторожно целовать эту кожу, удручённо убеждаясь, что его губы всё равно нежнее и теплее. Видно было, что солдат удивлён и смущён и хочет руку отнять, но не смеет. А Эрих делал это не потому, что ещё на что-то надеялся, нет. Он делал это просто потому, что хотел делать. Может быть, хотел разбить сердце ещё и ему? Может быть. Эрих поднял глаза на солдата, перед этим убедившись, что на лицо вывешено самое кроткое и милое выражение, на которое Эрих когда-либо был способен. Самое ангельское. Самое обманчивое. Может быть, Эрих в последний раз хотел убедиться во всеподчиняющей силе своей красоты, которая совсем скоро будет разрушена годами тюремного заключения? И это верно. Он убедился. Русский перемялся с ноги на ноги, осторожно утянул у Эриха свою руку и отвёл взгляд в сторону. Хартманн, вдруг вспомнив, торопливо залез рукой в карман своих брюк. Там до сих пор лежало последнее его сокровище, которое он, предавшись сентиментальности, уже больше года всюду с собой носил. Последняя драгоценность, которую тащить с собой дальше, наверное, нет смысла. Эрих вытащил из кармана когда-то принадлежавший Пайперу штурмовой знак пехотинца в бронзе. Винтовка, лежащая на круглом венке и сверху орёл. Больше дать русскому Эрих не мог ничего, а что-то дать ему очень хотелось. Последний раз проведя ободранной подушечкой большого пальца по винтовке, Эрих протянул награду русскому. Тот послушно взял её и потянулся было, чтобы дать что-то в ответ, но Эрих жестами и понятными словами остановил его. После этого Хартманн кивнул в сторону двери, прося вывести его обратно. Русский согласно качнул головой и аккуратно и невесомо положил руку на плечо Эриха, чтобы направлять его на этом недолгом пути. Они вышли на улицу вместе. Вечерело и снова моросило. Русский довёл Эриха до входа в загон, куда Хартманн вошёл один. Чтобы не заставлять русского стоять здесь, под дождём, Эрих торопливо отошёл подальше и, затерявшись в толпе, сел на землю. Хартманн видел этого русского на следующее утро. Тот был одет по-другому, как-то по-парадному, с кучей поблёскивающих медной желтизной медалей на широкой груди, а на голове у него красовалась фуражка. Очевидно, он собирался уезжать. Он два раза обошёл по периметру загон, хмурясь, прикладывая руку к глазам и высматривая. Эрих сидел, забившись, среди таких же как он, и в сере-зелёном промокшем море его было не различить. Издалека Хартманн видел, как русский говорит с охранниками. Так ничего и не добившись, русский ушёл и больше Эрих никогда его не видел. Никогда Эрих больше не видел и Пайпера. Только слышал что-то о Мальмеди, да прочёл в одной достопочтенной немецкой газете заметку о его загадочном убийстве в Траве в тысяча девятьсот семьдесят шестом. И ещё через девять лет Хартманн услышал от кого-то, что в давно забытой как страшный сон Москве скончался Александр Иванович Покрышкин, советский лётчик-ас, второй по результативности после Ивана Кожедуба. Эрих не придал этому известию значения. Имени своей доброй русской рыси он не знал.
