Часть 1
24 ноября 2014 г., 19:44
Рекомендую читать под песню Seether Feat. Amy Lee — Broken
Одно оскорбление — один порез. Двадцать четыре часа. Порез. Еще и еще. День за днем. Почти каждый день, кроме того времени, когда отец просто не появлялся дома, он винил меня в его бедах, во всем том, что с ним произошло. В том, что я мешаю ему работать, отвлекая своим присутствием, когда знаю, что он думает совершенно не о работе. В его мыслях лишь карты — маленькие чертовы бумажки, сумевшие заразить все его тело. Его души уже нет. Не стало с того самого момента, когда он в день годовщины смерти мамы ушел, забрав с собой ее украшения. Тоненькие цепочки, как нити крученого золота, всегда были на шее матери. На каждой фотографии с мамой, уже выцветшей и поблекшей, всегда можно найти блики от ее маленького богатства. У меня от нее ничего не осталось. Отец отдал все, включая и душу. Но вряд ли она имеет хоть какую-то ценность — покореженная и ржавая, как металлолом, его душа никому не нужна. Я терпела каждое его оскорбление и замечание, доходившее иногда до абсурда. Терпела в течение девяти лет после ее смерти, мысленно приказывая себе не сдаваться. Но кто знал, что процесс самоуничтожения уже начался и сделать ничего не возможно, чтобы остановить его? Почему меня не предупредили, что сердце не залечивает раны, а оставляет уродливые шрамы? И когда силы иссякли, я не смогла остановить свое собственное разрушение.***
Повсюду теплый густой пар, проникающий в каждую пору на коже. Я поднимаю голову, словно подставляя его ласкам лицо, совершенно не думая о том, насколько странно сейчас выгляжу. — Нанами, может, все-таки составишь мне компанию? — спрашивает Богиня Болот, и я слышу, как она пропускает воду через пальцы. Я, не открывая глаз и не опуская головы, с умиротворенной улыбкой отвечаю: — Нет, благодарю. Химемико разочаровано вздыхает, наконец, отступив от идеи заманить меня в источник. Вид моего обнаженного тела? Ни за что. Я глубоко вдыхаю пар, разогревая легкие и наслаждаясь его теплотой. Откинувшись на руки, опускаю ноги в воду, немного вздрогнув от горячей воды. Температура источника почти обжигающая, но я не вынимаю ног, легко взбалтывая ими воду. Маленькие волны покрывают горячую поверхность, от чего появляются десятки ярких бликов. Кажется, будто лишь они способны осветить всю комнату, и никакие лампы никогда не будут нужны. — Нанами, сними хотя бы халат, — говорит Химемико, взглядом указывая на вещь, закрывающую мои плечи и руки. — Тебе, должно быть, жарко. Я инстинктивно притягиваю руки к себе, убеждаясь, что легкая ткань полностью скрывает кожу запястий. Провожу рукой по ткани и с небрежной улыбкой поднимаю голову, чтобы посмотреть на девушку. — Не беспокойся, здесь не настолько жарко, чтобы я могла иссохнуть у тебя на глазах. — Я продолжаю улыбаться, смотря на хмурые брови девушки. — Не обижайся, я составлю тебе компанию в другой раз, просто сегодня не то настроение. — Настроение не для… источника? — спросила она, все еще хмурясь. — Да, дорогая Химемико, не для источника. Складочка меж ее бровей постепенно разглаживается, а лицо под воздействием успокаивающей горячей воды расслабляется. Химемико пожимает плечами, пустив по воде небольшую рябь. Я заворожено смотрю на сотни водных звездочек, и кажется, что это именно из-за их жара нагревается вода. Почти волшебство. Последний раз глубоко вдохнув густой пар, аккуратно поднимаюсь, стараясь не поскользнуться на запотевшей плитке. Химемико открывает до этого прикрытые глаза и немного наклоняет голову, от чего кончики ее сиреневых волос впитывают в себя воду, становясь темно-фиолетовыми. Она такая красивая с этим невинным выражением лица. Я подавляю улыбку от того, как она слегка раскрывает глаза и по-детски хмурит бровки. — Ты уже уходишь? — Да. Томоэ с Мизуки уже, наверное, устали ждать меня. К тому же, их нельзя оставлять наедине надолго. Это не всегда хорошо заканчивается, — говорю я, подбирая несколько полотенец, сложенных на полу. Я посылаю ей улыбку, а она ничего не говорит, лишь обиженно поджимает губки. Оказавшись в раздевалке, подхожу к небольшим деревянным полочкам, на которых разложена одежда. Скинув халат и полотенце, как можно быстрее стараюсь надеть нижнее белье, не только из-за того, что ощущаю себя неловко, но и по другой причине. Все мое тело вызывает у меня отвращение. Испорченное как внутренне, так и внешне, оно доставляет физическую боль глазам. Но в этих многочисленных бледных полосках на бедрах, кистях рук и в некоторых местах на боках виновата я сама. Десятки признаков и утверждений моей слабости. Одно оскорбление — один порез. Это наше с отцом негласное правило, в котором он принимал участие, но не знал о его существовании. Ему досталась главная роль в пьесе истории моего разрушения. Я не замечаю, как глаза уже почти минуту рассматривают шрамы на кистях рук, держащих блузку. Раньше они казались красивыми, такими, что заставляли забывать об отце, о его оскорблениях, о том, что я теперь одна. Одна до глубины души, в которой, надеюсь, еще есть хоть один тлеющий уголек. Тот, который испещрен пылающими красными трещинками, как паутинкой на битом стекле. Тот, который сможет когда-нибудь вновь разгореться. — Нанами, госпожа Химемико сказала, что ты… Я неожиданно громко вскрикиваю от испуга и выпускаю из рук блузку. Резко поворачиваю голову и вижу маленькую белую змейку, у которой словно появился румянец чуть ниже широко раскрытых глазок-бусинок. — Мизуки! — недовольно вскрикиваю я, и в следующее мгновение происходит сразу несколько вещей. Хранитель быстро поворачивает маленькую чешуйчатую головку, собираясь немедленно уползти, как вдруг в комнате с источником раздается тонкий девичий визг, а уже через секунду в раздевалке появляется Томоэ. — Нанами, что случи… Его глаза расширены и устремлены сначала на мое лицо, а потом он быстро осматривает меня, будто пытаясь что-то найти. Я наконец-то выхожу из оцепенения и с резким выдохом хватаю первое, что попадается под руку, чтобы закрыть себя. К счастью, полотенце, грубо схваченное мной, оказывается достаточно большим и закрывает все практически до колена. Я с колотящимся сердцем поднимаю глаза на Томоэ. Открываю рот, чтобы выставить его из раздевалки, но когда мой взгляд перемещается на его лицо, все слова падают на пол, разбиваясь на сотни осколков. Его губы и челюсть плотно сжаты, между бровей залегла складка, а вены на шее вздулись от напряжения. Он смотрит на меня. На несовершенное тело. Черт. — Уходи, — говорит Лис, и я не понимаю, к кому именно он обращается, так как его взгляд впился в мое лицо. — Мизуки, прочь отсюда! Я вздрагиваю от его громкого голоса, а змейка-хранитель недовольно шипит, но повернувшись ко мне и прикрыв глаза в знак извинения, все-таки уползает, напоследок ударив Томоэ хвостом по ноге. Лис не дрогнул от удара Мизуки и, дождавшись, когда он уйдет, невообразимо медленно закрывает дверь в раздевалку. Я не ощущаю своего тела под его взглядом, будто проникающим под кожу. Я не дышу и не чувствую потребность сделать жизненно-необходимый вдох, когда Томоэ делает шаг вперед, не отрывая взгляда от моих глаз. Я всего лишь ничтожный пар, сгусток воздуха, постепенно растворяющийся в пространстве. — Опусти полотенце, — говорит он твердым голосом. Черт. Черт. Черт. — Ч-что? — шепчу я почему-то слишком высоким голосом. Его взгляд темнеет, и мне становится страшно от одной мысли о том, что он может сделать, а тем более сказать. Он разочаруется во мне. Поймет, какая я слабая, никчемная, жалкая. Я не хочу слышать это от Томоэ, только не от него. — Ты слышала, Нанами. Опусти. Полотенце, — выделяя каждое слово, произносит он. Я опускаю голову и сжимаю прижатое к груди полотенце еще сильнее, словно это моя броня или единственный предмет, способный защитить от внешнего мира. Пальцы белеют от того, с какой силой я сжимаю махровую ткань и, мне кажется, еще немного и можно будет услышать хруст рвущихся нитей. Мое тело замирает, когда я чувствую легкое прикосновение Томоэ к своим рукам, вцепившимся в полотенце. Я удивлена, с каким трепетом и нежностью он вынимает из моих онемевших пальцев эту вещь. Когда полотенце сминается у моих ступней, я не знаю, куда деть свои руки, не знаю, какую часть тела закрыть первой. Я растеряна и испугана. Я слышу, как Томоэ резко выдыхает через плотно стиснутые зубы, но все еще не смею поднять голову. Мне страшно увидеть его реакцию. Прикусываю нижнюю губу, сдерживая вдруг подступившие к глазам слезы. Глаза жжет, и я просто оборачиваю руки вокруг талии, вцепившись пальцами в кожу. — Нанами, посмотри на меня, — хриплым голосом произносит хранитель. — Подними голову. Я молчу и не двигаюсь, чувствуя, как от ударов сердца сотрясается все тело. Вздрагиваю, когда Томоэ двумя пальцами, касаясь подбородка, приподнимает голову, заставляя смотреть на него. Его глаза сейчас такие же темные, как влажные кончики волос Химемико, и в них плескается столько непонятных мне эмоций. Большим пальцем, продолжая двумя другими придерживать подбородок, он проводит по моей нижней губе, от чего я перестаю сжимать ее зубами. Его прикосновение легкое, почти невесомое и еле ощутимое. Его взгляд находится лишь на моем лице, не опускаясь к телу. — Нанами, скажи мне, кто это сделал. — Его стальной голос противоречит прикосновениям. — Скажи мне имя, и я найду его. Стискиваю руки вокруг себя еще сильнее и чувствую, как ногти впиваются в кожу. Я боюсь сказать хоть слово, понимая, что Томоэ не понравится ответ. Он будет мной разочарован. Я качаю головой из сторону в сторону, плотно сжав губы — это единственное, на что я способна. Из горла Лиса вырывается рычание, и меня бьет дрожь лишь от одного этого звука. Я не боюсь Томоэ и никогда не боялась, но увидеть осуждение в его глазах и чертах лица окончательно добьет меня. Это будет слишком. Хранитель обхватывает мое лицо ладонями и передо мной лишь его темные глаза, полные желания. Жажда мести явно читается в его безумном взгляде, и я задаюсь вопросом, как этот вспыльчивый Лис все еще держит себя в руках. — Нанами, кто это сделал? — рычит он, смотря прямо мне в глаза. — Томоэ, я… — Еле слышный шепот, и я не уверена, смог ли хранитель услышать его. — Тебе никого… не надо искать… — О чем ты? — его брови хмурятся, но голос все еще сделан из металла. Я открываю рот, но не знаю, как заставить себя оформить беспорядочные мысли в слова. — Это я сделала. Тело Томоэ резко напрягается, а мое сердце пропускает удар. Его глаза расширены и выражают ужас, смешанный с чем-то еще, что я не могу объяснить. В течение нескольких ударов сердца он просто смотрит на меня своими пронзительными, проницательно-кристальными глазами, в то время, как я боюсь сделать вдох. Он медленно наклоняется к моему лицу и прислоняется лбом ко мне. Мое лицо все еще между его теплых ладоней, и я чувствую его рваное дыхание на своих искусанных губах. Томоэ закрывает глаза и тихо произносит: — Почему, — шепчет он срывающимся голосом, — почему, Нанами? Его хриплый голос, словно ему больно произносить слова, разрывает что-то внутри меня. Я не чувствую жалящих слез до тех пор, пока Лис не начинает стирать их костяшками пальцев, невесомо касаясь кожи. С затуманенным зрением я все-таки замечаю, как дрожат руки Томоэ. Он как будто играет с пламенем свечи — хочет почувствовать тепло огня, но боится обжечься, поранить кожу. Я тысячеградусное пламя. — Прости, — бесконечно повторяю я, — прости, прости… Он отклоняется от меня и от того сколько боли в его глазах, я больше не могу вымолвить ни слова. Его шепот — единственный звук, который я слышу. — За что ты извиняешься, Нанами? — Я чувствую свой всхлип, от того, как он произнес мое имя. — Это я должен просить у тебя прощения. За то, что не смог уберечь и не защитил. За то, что, черт возьми, позволил тебе… сделать это! Я ничего не говорю. Я просто не знаю, как это сделать. — Боги, Нанами, если бы только я мог как-то это исправить, — шепчет он. — Почему ты ничего не сказала раньше? Я должен был помочь тебе, должен был защитить тебя! Я вздрагиваю от его громкого голоса. Мои глаза распахнуты и выражают то смятение, которое бушует у меня в груди. — Ты сейчас со мной. Томоэ, ты каждый день спасаешь меня, и не только в буквальном смысле. — Мой смех больше похож на болезненный хрип. — И я никогда не смогу отблагодарить тебя за это. Он ничего не произносит и, не прерывая зрительный контакт, подушечками пальцев проводит по моим бедрам, заставляя вздрогнуть. Я уверена, что он чувствует неровную кожу, испещренную тонкими шрамами. Но в его прикосновениях столько ласки и нежности, что меня это почти не волнует. Никто никогда не касался меня так бережно, так собственнически. Он не спрашивает разрешения, но я даже тогда не смогла бы отказать ему. В его действиях нет сомнений, лишь трепет и боязнь разбить меня. — Я не имею права позволить тебе ранить саму себя. Ясно? — его голос вновь обрел твердость. В его словах море уверенности и четкость приказа самому себе. Я киваю и дрожа тянусь к нему. Кладу руки на его грудь, а пальцами сжимаю ткань его одежды. Мое тело полностью прижато к его, и я могу слышать, как быстро бьется его сердце. Томоэ обхватывает меня руками, а его губы прикасаются к моим волосам. — Когда будешь готова, ты все мне расскажешь. Я знаю, что это не просьба, но и благодарна за то, что он не требует объяснений от меня прямо сейчас. — Спасибо, Томоэ, — шепчу я. Когда-нибудь, Лис, ты поймешь, что я благодарю совершенно не за то, что ты не торопишь меня. Нет, причина совершенно другая. Ты остановил мое разрушение.
