fucking shit

Я никогда не был чёртовым предсказателем, но в двух вещах сомневаться не приходилось: я слишком болен шоколадом, а Мэтт смертельно заражён мной. И если я имел возможность удовлетворять свою насущную потребность, то Мэтта можно было только пожалеть. Я могу говорить об этом со стороны, легко дифференцируя себя от этой ситуации, оправдываясь тем, что меня нельзя обвинить даже косвенно. Это слишком мерзко и грязно, чтобы я имел хоть малейшее отношение. Впрочем, у Мэтта исключительное врождённое чувство такта, не позволяющее ему озвучивать свои помыслы при мне. То, что он рукоблудил в моё отсутствие, привлекая к этому процессу детали моей одежды, было очевидно, но каким-то образом всё обходилось. Я просто в очередной раз не мог найти какие-нибудь свои хипсы и угрожающе-молча вынимал пистолет. Лицо Мэтта становилось крайне сконфуженным, но он никогда бы не подумал сказать мне что-то вроде: «Эй, Мэл, ты не думал, что мог швырнуть их где-то?», потому что он лучше меня осведомлён о высочайшей степени моего перфекционизма. Я никогда не терял никаких вещей. Ни разу. Через несколько секунд после глухого щелчка предохранителя моё нижнее бельё любезно протягивалось мне. К сожалению, оно не было в изначальном виде, поэтому я мог только догадываться, чем и как они служили бессовестному расхитителю моего гардероба. Моя вспыльчивость заставляла меня повышать голос, но разум настойчиво требовал холодного рассчёта, и я только гневно раздувал ноздри, чувствуя, как дёргается моя верхняя губа, а Мэтт в качестве наказания отправлялся готовить ужин. Что в его понимании значило по-быстрому кинуть пельмени в воду, забыть включить плиту и вернуться к своим играм. Он мог беспрекословно слушаться меня, но только в тех моментах, когда я был на пределе и мог сорваться. Он улавливал тонкую грань между моим плохим настроением и пробуждающимся во мне бешенством. У него не было права на ошибку. Он всё-таки нуждался в целых руках, ногах и голове. Я легко утолял голод тёмной хрустящей плиткой, тающей на моём языке, а Мэтт мог терпеть голод и бурчания своего желудка до наступления ночи. И я укладывался спать, натягивая подушку на голову, а наигравшийся Мэтт на цыпочках уходил на кухню, закрывал за собой дверь, включал там свет и старался действовать крайне тихо, чтобы меня не потревожить. К слову, крайне тихо — значит, разбить всего-навсего одну тарелку и уронить звенящие приборы на пол не десять раз, а два-три. Я практически научился не просыпаться от этого. Практически. Зато утром меня чаще всего будил запах нежнейшего омлета с тонкой хрустящей корочкой и кружочками колбасы, тоста с сыром и перчиками, и горячего кофе без сахара. И шоколад каждое утро был разный. Уж не знаю, каким образом Мэтту удавалось отыскивать что-то новое и относительно качественное в нашем районе, где даже не было ни одного крупного супермаркета, но он однозначно старался сделать мне приятное. Думаю, отсутствие ворчания и всплесков агрессии — лучшая благодарность за труды и заботу. Если честно, я несколько раз задумывался над тем, почему он выбрал меня. Из всего Ваммиз, из десятков совершенно различных детей он предпочёл мизантропичного экстраверта с задатками неформального лидера и развивающейся паранойей. Вероятно, стоило бы хотя бы раз спросить его об этом, но... я никогда не заставлю себя это сделать. Хотя бы потому что это будет напоминать сцену из какого-нибудь любовного романа в стиле: «— Педро, почему я?! Почему?! — Ох, дорогая, твой чувственный рот свёл меня с ума ещё тогда, на Дне рождения твоего дяди, когда ты пьяная залезла под стол и...». Боже. Я научился не обращать внимание на заскоки Мэтта и периодическое воровство моих вещей, но однажды я не обнаружил на своей шее розария. Розария. Ро-за-ри-я. Нет, серьёзно. Я всё могу понять. Я считаю себя терпеливым и толерантным. Но, блять, розарий, вашу мать! Это то же самое, что использовать Библию вместо туалетной бумаги! Тогда я действительно устроил скандал и потребовал, чтобы Мэтт искупил свою вину двухчасовой молитвой на коленях. И отнял его приставку. Из-за второго Мэтт возмутился намного громче и внятнее, но я пригрозил увеличить первое в два раза. И с улыбкой наблюдал, как геймер с глупым выражением лица пытается выговаривать сложные для быстрого произношения слова песнопений по маленькому потрёпанному молитвеннику. Всегда хранил его на всякий случай. И наблюдать за Мэттом было в разы веселее, нежели молиться самому. Иисус, извини, надеюсь, ты не примешь это на свой счёт. Мой шоколад сейчас неминуемо подходит к концу, и мне совершенно не представляется возможным сказать Мэтту, чтобы подал мне новую плитку, потому что плитки нет. И Мэтта нет. Его не было с самого утра, и я был удивлён, не обнаружив на маленьком столике возле дивана своего завтрака. Я растерялся и несколько раз обвёл глазами комнату, но никаких следов присутствия курильщика не было. Не было даже запаха сигарет, как будто он специально проветрил комнату за собой. Без запаха сигарет мне стало почему-то тоскливо, и я обошёл квартиру два раза, откровенно недоумевая, куда и зачем Мэтту можно было подеваться. Вчера мы не ругались больше обычного, вечером он вёл себя крайне обыденно, дымил в сторону окна и проходил новую игру, изредка тихо матерясь в зубы и комментируя однозначными репликами мои планы по раскрытию дела Киры. Его почему-то сильно забавляло моё слепое желание вырвать ублюдку кадык в отместку за смерть L — человека, давшего мне намного больше, чем кому-либо другому. Мэтт, конечно, не мог знать об этом, но его смешки меня здорово задевали, и в итоге я запустил в него какой-то старой книгой, валяющейся на полу, и ушёл на балкон. Когда я успокоился и вернулся, Мэтт извинился без какой-либо издевательской усмешки, я сказал, что в другой раз не прощу его, и провалился в долгожданный сон под привычное клацанье по кнопкам. Хм. Без Мэтта я мог представить свой вечер, даже более чем, а вот последний кубик шоколада, предательски стёкший расплавленной массой по моей глотке, заставил меня почувствовать себя неуютно. Пожалуй, придётся покинуть квартиру, хоть я очень не хотел этого... Я поднялся с дивана и размял затёкшую шею, когда звук ключа в замочной скважине донёсся до моего слуха. Какого хрена Мэтт уходит и приходит, когда ему вздумается?! Так, словно со мной и моими планами можно не считаться. Это... непривычно. И весьма неприятно. Я нахмурил брови и привычным жестом определил ладонь на ствол пистолета, заготавливая ёмкое, но оскорбительное обращение к зазнавшемуся приятелю, но то, что я увидел, когда он зашёл в комнату после недолгой возни в коридоре, заставило меня насторожиться и на секунду приоткрыть рот от удивления. Дело в том, что Мэтт никогда не пил. Никогда. Даже пиво. Чёрт, я знаю, это сложно представить, но на праздники в доме Вамми Мэтт всегда был абсолютно твёрд в отказах от алкоголя, даже когда ему «в честь праздника» Роджер в шапочке с рожками оленя предложил бокал какого-то лёгкого коктейля. Кстати, Ниа с готовностью взял свой предложенный алкоголь и, посмотрев на искрящуюся поверхность своими ореховыми глазищами с пару минут, легко осушил бокал. Этого никто не ожидал, и все захлопали. А мы с Мэттом ещё и загоготали. А Ниа сразу смутился и отвернулся, чтобы никто не заметил, как он покраснел. Я запомнил именно этот Новый год почему-то... И представить себе Мэтта с перекошенным пьяной улыбкой лицом, шмыгающим носом, едва стоящего на ногах и подмигивающего мне обоими глазами по очереди, я не смог бы, если бы не видел сейчас. Он опирался локтём на дверной косяк и смотрел на меня в упор смеющимся взглядом, так, словно это я был пьян и танцевал на столе какой-нибудь booty dance. Я возмущённо фыркнул и скрестил руки на груди: — Мэтт, как это называется? Он приподнял одну бровь, словно бы удивляясь моему вопросу, а потом тыкнул в мою сторону указательным пальцем: — Называется?Что называется, Мелс?.. Я не узнал его голос. Это не был голос Мэтта, нет. Слишком низкий, хриплый и... чужой. Мне стало не по себе, но ствол слишком привычно касался моей поясницы, чтобы дискомфорт приобрёл вид проблемы. Стоит, наверное, уложить его спать. Разбираться с ним в таком состоянии — дело, обречённое на провал. Я молил небеса о том, чтобы держать себя в руках и не провоцировать его, поскольку избить пьяного друга это... так низко, мой Бог. Я бы презирал себя, я знаю. Я подошёл к нему, стараясь двигаться чуть менее скованно, чтобы не выдавать беспокойства из-за непривычной для себя ситуации, и заглянул ему в стёкла очков. Я никогда не мог видеть его глаза через них, чему был очень рад. Мне было бы сложнее... натыкайся я на его взгляд. А сложности хороши только в определённых ситуациях. И пьяный Мэтт, в частности, никак не мог претендовать на сложность в хорошем смысле. Я ощущал себя потерянным, опуская ладонь на плечо геймера затем, чтобы отвести его к дивану. Я никогда не касался кого бы то ни было без надобности, и даже случайное прикосновение в толпе вызывало у меня желание немедленно отряхнуться. Что уж говорить о том, чтобы трогать пьяного... Не будь это Мэтт... Ох, Боже. — Мэл, — он пошатнулся, и я вцепился в его бок второй рукой, не желая отпускать его и падать вместе с ним одновременно, — Мэ-эл... — Мэтт, идём в кровать, ты должен выспаться. Завтра ты нужен мне бодрым и без постоянного желания поблевать, — я скривился от этой мысли, но вздрогнул, когда неожиданно горячие губы Мэтта коснулись моего уха через волосы, — что... — Идём в кровать? — Мэтт засмеялся. Какой же он придурок, — серьёзно, Мелло? Блять, серьёзно? Ха-ха! Я вдыхал мерзкий запах дешёвого коньяка и чего-то ещё, кажется, какой-то настойки, и еле сдерживался, чтобы не пнуть его. Спокойствие... он просто себя не контролирует. Но когда он снова выдохнул мне в ухо, я несдержанно дёрнулся в сторону, едва не уронив нас обоих. Выручил Мэтт, схватившийся за тот же дверной косяк: — У-у, босс, так сильно хочешь меня, что готов прямо здесь? На полу? Что это с тобой? — Заткнись. Чёртов. Ублюдок. Иначе. Я. Снесу. Твою. Голову. Я прошипел сквозь зубы слышком отрывисто, если хотел выглядеть спокойным, но мои нервы не были такими стальными как у Ниа, и медленно двинулся к дивану, намереваясь уложить Мэтта и выскочить на свежий воздух, чтобы продышаться. Это намного хуже аромата никотина. Не думал, что что-либо может быть хуже. Ну, тухлые яйца и морская капуста не в счёт. — Нет, малыш, не сегодня, — я вздёрнул брови, не веря собственным ушам. Каким надо быть пьяным, чтобы начать так нахально перечить мне? Или это провокация? Пьяным море по колено, ну да. Что ж, вселенская выдержка Нии, помоги мне, взываю к тебе, о, владычица всех выдержек! Мэтт тащился, держась за меня, более-менее нормально, мы даже ничего не разбили, но вот усадить его мне никак не удавалось: он упёрся ногами в пол так, как будто врос пятками, и я несильно ударил его кулаком в рёбра, чтобы хотя бы немного переключить его внимание. — Ауч, Мелс, откуда ты знаешь, что мне сносит крышу от твоей грубости?.. — Прекрати пороть чушь и ложись, ты себя не слышишь, — я выдохнул и усадил его кое-как. — Нет, это ты меня не слышишь, — мне показалось, или голос Мэтта стал ещё ниже и грубее? — Ты просто самодовольный засранец, который с чего-то решил, что может врать нам обоим. — Иисусе, — я закатил глаза и попытался отодрать с себя пальцы Мэтта, но каким-то образом (клянусь, я и моргнуть не успел) я оказался сидящим на коленях Мэтта с его цепкими руками на своей талии таким образом, чтобы я не мог пошевелить руками. Что за... — Мэтт, отпусти-ка меня по-хорошему. Ты надрался, я понимаю, но я тебе приказываю. Слышишь? Впервые употребил это слово. Всё, что я говорил ему раньше ещё можно было воспринять как просьбу. Всегда. Но не теперь. Он не смеет ослушаться, я знаю. Он ведь мной болеет. — Слышу, — его мокрый и твёрдый язык бесцеремонно отодвинул мои волосы с уха и с чавкающим гадким звуком облизал ушную раковину, — дерьмо, даже твоё ухо воняет шоколадом! Ненавижу его!.. Ненавижу, Мэл! Да какая мне разница, что он ненавидит?! Меня чуть не стошнило от этого мокрого жеста! Он меня не слушался! Мало того, он делал что-то по своей воле! Я впервые видел открытое противостояние с его стороны и не мог представить, что можно сделать, кроме физического противодействия. Плевать, что его мозг подаёт неверные импульсы! Я не позволю... никому... унижать себя... Я дёрнулся, пытаясь извернуться, и ударил его лбом в челюсть достаточно сильно, потому что его голова качнулась немного назад, и звук был глухим. Но я не почувствовал боли. Он тут же вернул голову обратно и прорычал мне в шею: — Мерзавец!.. Это был твой последний удар сегодня! Я не успел подумать, что это может значить, потому что в следующее мгновение Мэтт резко встал, скидывая меня на пол, и тут же ударил сапогом в грудь, даже не прицеливаясь. Он попал прямо по рёбрам, слева, и у меня на миг потемнело в глазах от резкой и тупой боли. Чёрт, я прострелю ему ногу за это! Я схватился за беретту, извлекая её в неудобном положении эмбриона из-за спины, но второй неожиданный удар ногой пришёлся мне по лицу, и я, странно охнув открытым ртом, выпучил от боли глаза. Мне показалось, что я теряю сознание, потому что искры были слишком яркими, а струйки крови, хлынувшие из разбитого носа и почему-то изо рта, заставили меня кашлянуть и опереться руками о пол. Нужно... срочно подниматься, пока он не сделал мне ещё больнее. К чёрту размышления, он сейчас не способен думать, и я не смогу понять, что у него в голове. Мне просто нужно обездвижить его, пока он не покалечил меня. Никогда не видел, как он дерётся... Не подумал бы, что он вообще способен ударить. Но чёрт... мой рот был в крови, и, пока я вскакивал на ноги, я едва не захлебнулся из-за хлынувшего в горла потока. Мэтт уже был сзади, сдавивший моё горло пятернёй: — Нравится, Мелс? Скажи... Я же знаю, ты кайфуешь, ощущая себя обычным... ничтожным... далёким от какого-либо идеала... моя привязанность... она так бесит тебя, правда? Моя защита... не сдалась тебе... Моя жизнь для тебя слишком ничего не значит, чтобы дорожить ею... Знаешь... то, что ты знаешь обо мне не делает тебя совершенным, — он быстро лизнул меня по волосам и с силой развернул к себе за подбородок так, что я сдавленно вскрикнул, — никто так не опасен, как преданный пёс... Никто не знает секретов хозяина и его слабых мест, Мелс... Никто не может подобраться к нему так близко, — он провёл кончиком носа по моей шее, и к бесконечной тупой боли привязалось ощущение «гусиной кожи», — так близко, чтобы слушать его сбившееся дыхание ночью... перед тем как растерзать его... Ме-елло... — Всё сказал? — я наконец-то смог вытащить пистолет и приставить дуло к животу Мэтта. — А теперь слушаешь ты. Только такой конченый мудак, Мэтт, может хотя бы на секунду предполагать, что я вообще думаю о какой-то там своей «особенности» из-за того, что неудачник-Мэтти-я-обоссался-ночью-Мэл-не-говори-никому, видете ли, подрачивает на мои трусы. Мне насрать на эту хуйню, веришь? Даже если бы всё моё время не занимал Кира, я бы никогда не подумал о том, что могу перепихнуться с таким дерьмом, Мэтт, как ты... Который готов лизать мне задницу, лишь бы я позволил тебе вести твою машину. Который готов драить пол, лишь бы я позволил тебе играть в твою приставку. Который готов делать гадости Ниа, лишь бы о твоём энурезе никто не узнал. Ты... я не уважаю тебя-человека, Мэтт. Ценю тебя как помощника и взломщика, но. Никогда. Не. Посмотрю. На. Тебя. Как-то. Иначе. Я почувствовал, как рука на моей шее становится всё слабее, и, убрав пистолет обратно, отошёл от Мэтта, который так и стоял, немного сгорбившись и втянув голову в плечи, но всё равно какой-то угрожающе-громоздкий. Мне нужно удостовериться, что челюсть и нос не сломаны, и зуб не выбит, потому что я ощущал адскую боль, когда говорил, и втягивал носом воздух, чувствуя пощипывание и нарывание в носу. Про рёбра я смог забыть, так как лицо меня беспокоило в данный момент чуть сильнее. Я направился к ванной, медленно шевеля губами и пытаясь восстановить кровообращение, но стена справа от меня внезапно сменила цвет с серой на синюю, а потом стала совсем чёрной, и я удивился, лишь после чувствуя, как немеет тело, и перед глазами встают непонятные очертания, как будто я... мне... и-и...

***

Я... м-м-м... стоп. Почему я ничего не... вижу... Я потянулся, желая ощутить себя чуть более «в теле», но резкая боль, пронзившая всего меня сразу в нескольких местах вынудила меня прикусить бескровную губу и болезненно зажмуриться. Кажется, на моих глазах повязка или лента. Нет, не лента, это что-то из твёрдой ткани, поскольку трение о подушку ничего не дело мне, кроме заложенных ушей и дополнительного бонуса в виде лёгкой тошноты. Так, что дальше... руки... мои руки привязаны, о, стоп, прикованы (?) к стене? Нет. К дивану?.. Чёрт, я не могу даже представить, где Мэтт раздобыл наручники, где нашёл место и... зачем? Что дальше? Увидев меня прикованного, он успокоится? Что-то подказывает мне, что нет. Впрочем, я не представляю, сколько я так лежу, может, он уже протрезвел? Думаю, его ждёт неприятный разговор. Самый неприятный из всех, что у нас были. Если только я смогу встать с этой непонятной болью во всех сухожилиях. Вот же дерьмо. Я действительно... не ожидал нападения от него. И привык к тому, что рядом с Мэттом всегда спокойнее, чем одному. Неужели это было ошибочно?.. А как же то, что он чувствует ко мне? Если чувствует, конечно... Моё лицо и тело считают иначе. Я мог придумать себе это... В детстве. Нуждающийся в поддержке. А он просто мог не разуверять меня... до сегодняшней ночи. Неплохо получилось, номер три, неплохо... Ниа бы оценил. Спасибо, Господь, что его тут нет. — Очнулся, маленький? Или как бы ты хотел, чтобы я тебя называл, Мелс? Сладкий? Мой пупсик? — я поморщился от того, как резко тишина сменилась шальным смехом Мэтта и решил молчать. Он не услышит ни звука от меня, пока я в таком положении. Это ненастоящий я. Я не узнаю себя. Я просто не могу здесь находиться. И я не стану отвечать этому придурку. — Мелло, ты обиделся? О-о-о, не стоит, я этого не хочу... — когда Мэтт провёл холодными пальцами по моей груди, я непроизвольно сжал пальцы на ногах и отвернул голову. Пошёл он, — ну, хорошо, не хочешь — как хочешь. — А-а-а!.. — я услышал самого себя. Правда. Я вскрикнул истошно и визгливо, когда что-то сильно обожгло грудную клетку и живот, а затем на месте ожога стало так холодно, как будто я упал в снег, — Мэтт, какого... Я забыл о молчании, к чёрту его! Он что, изобьёт меня? Боже, не думал, что это вообще... может... когда-либо... случиться... какой бред! Я, должно быть, невероятно жалок... О, как он ждал этого... Сука. — Почему ты кричишь? Ты ведь решил молчать, Мелло! Ну так молчи! — он наносил удары один за другим, попадая по тем же местам то ли нечаянно, то ли специально, и движения его руки, амплитуда и точность ударов говорили о том, что не такой уж он и пьяный. Твою мать. Я скорчился, мысленно прося Деву Марию лишь об одном — закончить этот позор... я не знаю, что будет дальше, я не знаю, захочу ли я вообще что-то когда-то делать после этого «нового взгляда на себя», но сейчас, Бога ради, хватит! Мне больно! Я чувствовал, как каждый удар этой плетью рассекает мою тонкую кожу, и она рвётся, обнажая тёмно-красное мясо, и кровь, вероятно, давно облепила мой живот и грудь, потому что удары теперь толькл слышались мною — я не чувствовал боли, лишь беззвучно открывал зачем-то рот. Мэтт смеялся и цокал языком, оставляя длинные глубокие полосы на моём доселе прекрасном теле, он умудрялся не попадать ниже живота, и подсознательно я был ему благодарен. Если в такой ситуации вообще можно было быть благодарным. Я немного подскакивал вверх с каждым хлопком, подавался вперёд и бессильно опускался обратно, уже абсолютно не чувствуя рук. Рёбра справа ныли так же нещадно, как и слева, и не было никакой разницы уже, где больнее, потому что сейчас я весь дышал болью, этим отдающим в уши нарывом, этими иголочками по всему телу, этим адовым запахом свежей плоти и крови, которые я вкушал подобно причастию Христову, и, пожалуй, я был богом. Я стал им, когда, распятый на жёстких, врезающихся в вены на запястьях наручниках, не сомкнул веки под повязкой и не закусил губу снова, а позволил себе издать тихий протяжный вопль на низких тонах. Он вышел гортанным и хрипловатым, в отличие от стонов боли, и я испугался, что мой палач подумает, что мне хорошо. И прекратит. Я испугался, что он прекратит. Когда я только распробовал этот странный терпкий вкус уходящего сознания впермешку с острым ощущением прикосновения кожаных кос к истерзанному торсу. Когда я, кажется, лишился желания освобождать руки, отдаваясь ежесекундно горячим захлёстывающим меня потокам с непонятным привкусом на моих, наверняка, мертвенно-белых губах. Я чувствовал скопление влаги на шее и догадывался, что это кровь, пытался сконцентрироваться хотя бы на этом, но голос Мэтта, говорящий мне что-то грубо, не давал полностью уйти в какое-либо пространство, оставляя меня неразумного и непостигшего до конца где-то между мирами, вне пространства. В моих венах я не чувствовал крови, как будто её там никогда не было, зато во рту её было в избытке, и я жадно облизывался, вскидываясь горящими плечами навстречу хлёстким ударам, которые становились всё более ощутимыми и более медленными. Я не мог представить, что вернусь куда-то конкретно. Что я буду где-то тут. Или где-то там. Потому что я был объективно везде и видел всё, а то, что не видел, наполняло мои клеточки и частички. И я вытянулся вместе с последним хлопком по исполосованной груди, вытянулся и громко хрипнул одновременно с Мэттом, по крайней мере, он тоже сделал что-то подобное. Я помнил, что он здесь. Он был со мной, когда мне было так... так... Господи. Я знал, что улыбаюсь разбитым ртом. Я знал, что буквально весь в крови. Возможно, кроме ног, потому что, как я понял, штаны с меня Мэтт не снимал. Я знал, что не могу пошевелиться или даже вздохнуть полной грудью. Я знал, что Мэтт молча замер возле меня, и с него градом катятся капли пота. Знал. — Мэл, — почему-то шёпотом позвал меня он, и я смог только чуть шевельнуть двумя пальцами руки, давая понять, что я здесь, — Мэл... Я не... Мне стало страшно, что он сейчас скажет именно то, что я не прощу ему. Или прощу, ведь ему сложно что-либо не простить, но... — Я не закончил. Тебе будет очень больно. Я хочу, чтобы ты понимал, что нет никаких кодовых слов или остановочных жестов, — он тяжело вздохнул и набрал воздуха, — я буду делать с тобой абсолютно всё, что только желаю, потому что ты убьёшь меня завтра, Мелс, и я это чувствую. Поэтому... я заранее знал, ты прав. Я знаю, что ты думаешь сейчас... Я просто устал от всей этой непонятной херни. Устал от того, что в твоей голове два ненавистных мне человека. Устал от того, что не могу использовать твоё бельё так, как хочу. Я устал, Мелло! Я устал дышать твоим шоколадом и своими сигаретами, я устал играть в чёртовы игры вместо того, чтобы биться где-то в истерике! Я устал сдерживаться, чёрт! Почему ты считаешь меня милым, добрым и отзывчивым?! Я устал им быть для тебя, Мэл! Мне не это нужно! Я хочу, чтобы ты извивался подо мной, чтобы рвал мои волосы клоками, чтобы разодрал в ебеня мою чёртову спину, Мэл! Я устал ждать этого! Устал ждать чуда, блять, Мелло, я даже, блять, молиться начал, понимаешь?! Я!!! Молиться! Я разодрал все подлокотники у кресла, смотря на тебя, Мелл! Я знаю, насколько ты неидеален! Я знаю! Понимашь?! И я хочу тебя такого, постоянно хочу, и даже трахая тебя каждый день, я чувствовал бы себя мёртвым, потому что тебя мало... всегда мало. Босс... босс, блять, нахуй, какой ты босс, нахуй? Ты не умеешь отдавать приказы так, чтобы я хотел тебя слушаться! Я подчиняюсь, Мелс, чтобы ты думал, что ты такой охуенный и крутой, потому что тебе это жизненно необходимо! И я готов вечность делать это, Мэл, но только тебе это всё не всралось ни разу, тебе же похуй, кто тебе подчиняется, да?! Тебе похуй, кого ломать? Тебе неинтересно, потому что меня даже ломать не надо было, да?! Я сразу был твоим, без какой-то там ёбаной борьбы! Всегда был твоим, каждую секунду, что бы я ни делал, я делал это для тебя, ради тебя, во имя тебя... Когда ссал в штаны, был твоим, когда бегал тебе за шоколадом с температурой под сорок, когда таскал из столовой эклеры ночью, когда рассказывал тебе сказки, Мэл... Всегда, понимаешь? Я не могу... не быть для тебя всем... не могу... Я устал, просто вымотался. Я не верю больше в чудеса. Идёт время, а ты и не собираешься замечать меня... Клянусь, я ждал момента, пока какой-нибудь уебан нападёт на тебя, или два, или пять, и ты увидел бы, как круто я дерусь, Мэл... Я учился драться, для тебя учился, но ты... ты же никогда не давал мне шанса проявить себя... всё, что я делал, я делал ради хотя бы одного простого «Мэтти, горжусь тобой»... Разве это было сложно?.. Мелло, проехали, уже поздно. Я всё решил и рассчитал. И мы оба знаем, что ты пристрелишь меня по многим причинам. И теперь... когда я могу получить всё, о чём мечтал, я возьму полностью, чтобы насытиться хотя бы раз в жизни. Прости, если ты умрёшь, Мелс, я могу убречь тебя от всего, кроме себя... Я не дышал. Клянусь, я потерял эту способность вместе с обонянием, осязанием и прочими чувствами, если они у меня вообще когда-либо были... Мэтт говорил, и то, что он говорил, задыхаясь, глотая воздух и слова, кашляя и сдерживая истерику, отдавалось по всем моим нервам, как будто он играл на скрипке, вытянув меня на струны. Он был Мэттом. Он был Майлом Дживасом, 1993 года рождения, заядлым геймером, хакером и программистом, курильщиком и любителем мотоциклов и крутых тачек, и ничего из этого не было правдой. Кроме имени и даты рождения, разумеется. Я понимал то, что он не может быть _каким-то_, он не имеет лица. Потому что его лицо — я. Он, как бы банально ни звучало, моё отражение, и это чудовище, размазывающее по щекам горячие слёзы, это результат моих действий, а, точнее, моего бездействия. Рад ли я был этому сейчас? Безусловно. Мучился ли я от этого? Вдвое больше. Мэтт был собой. Я — нет. Что, если все мои поступки, слова и решения не были моими? Что, если они явились результатом того, что я наваял из себя? Почему я никогда не мог объяснить себе эту пустоту где-то внутри? Где-то ниже сердце, но выше желудка... Мне казалось, что мне недостаёт какого-то важного органа, и... что, если этим органом всегда был Мэтт? Чувствовал ли я себя гармоничным рядом с ним? Да. Думал ли я о том, что должен сказать это себе, обратить на это внимание? Нет. Не еблан ли я после этого? Боже... Я разрушал не Мэтта. Я разрушал себя. А Мэтт крошился, наблюдая за мной и проецируя все моё состояние на самого себя. Я никогда не представлял, насколько он велик в моём мире. Потому что у меня никогда не было мира. — Майл... — я с трудом разлепил ссохшиеся от запекшейся кровавой корки губы и облизал уголок губы, чтобы не было так больно, — если... я скажу тебе, что хочу, чтобы ты принадлежал мне, ты... это сделает тебя счастливым?.. — Уже нет, — он хмыкнул и присел на край дивана, развязывая шнуровку на моих кожаных штанах, — внутри меня черепки и обугленные поленья, к утру я совсем догорю и... — Вместе, Майли, вместе... — я с трудом заставлял себя двигать челюстями, потому что боль во рту была совсем не похожа на ту раскалённую лаву, что образовалась на моей груди, — я хочу хотя бы раз поступить правильно. — Нет! — моя голова отвернулась на подушку из-за ледяной пощёчины, но я усмехнулся, — я не должен знать этого, иначе я буду жалеть тебя... Не позволяй мне этого, Михаэль... — Не позволю, Мэтт, но я... и ты... ты понял, — я нащупал его палец и потёрся ногтём о его костяшку, — славно. Не об этом ли ты мечтал? — Я не наркоман, Мэл... Я ни за что не поверю в то, что ты можешь говорить что-то подобное... — он наклонился ко мне и осторожно ткнулся носом в щёку, размеренно и спокойно дыша мне в холоднеющую после удара скулу, — поэтому просто дай мне немного... хотя бы молча. Но так, чтобы я верил в реальность. Пожалуйста. — Хорошо, — я собрался с духом, хотя теперь мне стало сложнее во сто крат, и шепнул одними губами, — чёртов ты ублюдок, Мэтт. И в следующую секунду прокусил собственный язык, потому что острые резцы Мэтта без прелюдий прикусили и сдавили мою головку, царапая нежную кожу и щекоча взбухшую венку. Когда я так возбудился?.. Боже, Мэтт, почему ты никогда не делал этого раньше?Почему я никогда не позволял себе хотеть, чтобы ты делал это?.. Если бы ты чувствовал, что я хочу, ты бы взял, я знаю. Но я не хотел. Потому что это был не я. Майл жадно обхватил мои бёдра ладонями, спустив мои штаны и трусы почти до колен, и мои ноги каким-то образом почти полностью разместились в его ладонях так, чтобы он мог сближать мои бёдра, когда ему это потребуется. Он, убедившись, что кровь не потекла, вобрал мой член в себя так глубоко, что мне показалось, что я вижу свои яйца в его рту, но повязка на моих глазах не давала мне видеть его действий, и я противно скульнул, дёргая головой, чем вызвал смешок Мэтта. Он на секунду выпустил мой орган изо рта и прошёл по нему грубой ладонью, сдавливая сразу по всей длине, а потом начал водить острым кончиком языка по моей мокрой головке, хлюпая и тихо урча. Я не мог и не хотел сдерживать себя, но раньше я никогда не издавал таких звуков, поэтому благозвучно они точно не звучали. Я слышал собственные всхлипы на высоких нотах и глубокое рычание, и сбивчивые безотрывочные стоны, переходящие в крики, когда Мэтт с чавканьем брал за щеку и выпускал, дул и снова жадно принимался обсасывать. Мне было больно от его пальцев на бёдрах, я напрягал ягодицы, подаваясь ему навстречу пахом и потираясь яйцами о его подбородок, когда он осторожно оттягивал нежную кожицу и перекатывал в ладонях, словно боясь разбить. Я едва чувствовал эту грань между болью и наслаждением, потому что, стоило мне забыться и откинуть голову, вбиваясь ему в рот, как он остерегающе прикусывал мой член, заставляя сдавленно зашипеть и напрячь все мышцы. Я доверял ему, я всегда доверял ему, но понимал это только сейчас, когда был готов кончить ему в глотку от переполнившего низ живота взрывающегося возбуждения. Я без перерыва стонал и тёрся, моля об освобождении, но мой мучитель усмехнулся и умудрился перевязать моё пульсирующее естество довольно крепко чем-то тонким, но мягким, вероятнее, всего, лентой. Я чувствовал себя и напряжённо и расслабленно одновременно, поэтому цеплялся пальми за мокрую и съехавшую простынь, шипя от разъедания шрама потом и кровью, и всё ещё двигал бёдрами взад-вперёд, желая и ища разрядки, которую Мэтт, очевидно, не собирался мне предоставлять. Он замешкался буквально на полминуты, но мне хватило этого времени, чтобы я занервничал. Мои эмоции были слишком обострены, и я хватался за каждый звук со стороны Мэтта. Я чувствовал его запах, запах его грязного потного тела и совсем выветрившийся аромат его вишнёвого шампуня, и до боли в мышцах хотел лизнуть его влажное солоноватое плечо, обхватить руками за спину и почувствовать себя задыхающимся хотя бы единожды в жизни. Я испуганно дёрнулся и охнул от боли, но мягкая рука легла мне на лоб: — Тихо, я здесь... Никогда бы не подумал, Мэл, что ты... ох... Я обрадовался, что не один я испытываю трудности с формулировкой. Моей ноги коснулось что-то холодное и неприятно-твёрдое, и я нахмурился, предполагая, что бы это могло быть. — Банально, Мелло, ты легко догадаешься, когда это окажется в тебе! — Чт... А-А-А-А, МЭТТ, МЭТТ, БОЖЕ, БОЛЬНО, А-А-А-А-А!!! — я сорвал голос сразу же, когда Мэтт резко раздвинул мои ноги и ткнул что-то широкое и гладкое между ягодиц. Он не прицеливался, не собирался как-то помогать мне, поэтому не острые, но жёсткие края с силой врезались в мой анус, и мне показалось, что я сел на гвозди, потому что та боль, что я уже испытал, была ничем по сравнению с тем, что было сейчас. Я орал и извивался, чувствуя, как слёзы намочили повязку, и она стала противно-тёпло-мокрой. Потыкав ещё пару раз и, видимо, поняв, что ни за что не пройдёт, даже если он разорвёт мне к ебеням задницу, он хмыкнул и завозился где-то в ногах дивана, судя по звукам, доставая что-то из пакета и открывая крышку. — М, М-мэтт... — я рискнул подать голос, но вышло только шёпотом, — не делай так больше... там, по-моему, кровь... — Закрой рот, паскуда, — донеслось как будто издалека, и я не мог не ухмыльнуться. Пожалуй, из уст Мэтта это звучит слишком сладко. В следующее мгновенье моя задница была обильно смазана чем-то холодным и скользким, но я вздрагивал при одной мысли, что что-то большое и... инородное... снова попробует проникнуть в меня. Но просить Мэтта я ни за что не стану. Хм, к тому же он предупреждал меня, что никаких кодовых слов... — Прекрати сжиматься, сука! — по моему колену пришёлся очень ощутимый удар, и я реально испугался, что останусь калекой, — неужто угадать не можешь? Обыкновенный стек, бог ты мой. — Я как-то... ай...не особо разбираюсь... в этой... м-м... хуйне... — я снова прикусил припухший язык, когда Мэтт вкрутил в меня один палец и, не давая привыкнуть к странно-неприятному ощущению чего-то постороннего в заднем проходе, начал им шевелить, — что ты... делаешь? Это... не приятно ни черта... — Заткнись ты уже, блять! — Мэтт вытащил палец и ввёл снова, но уже другой, и этот процесс не показался мне таким уж отвратительным. И вообще всё это, всё, что творил Мэтт, не вызывало у меня обычных эмоций. Просто это был Мэтт, а Мэтт не мог сделать мне плохо. Я шмыгнул разбитым носом и ухмыльнулся, не смея представить, каких размеров пиздец у меня на передней части тела. Мэтт каким-то образом умудрялся не касаться ран, иначе я бы, наверное, шипел громче, чем теперь, когда я попробовал сжаться, и первая иголочка ни с чем не сравнимого наслаждения коснулась моего разума. Захотелось ещё и именно там. Я незаметно вильнул бёдрами навстречу руке Мэтта, но он заметил, тихо усмехнулся и легко лизнул мою голову, чем сорвал мой стон и ругательство. Подонок. — Чёрт, Мэл, я ненавижу себя, но... я не могу прямо... короче, тебе будет больно, постарайся не напрягаться там и не сводить ноги... Пожалуйста, — его сухие дрожащие губы замерли на моём кадыке, и я почувствовал, что он осторожно слизывает кровь. Это было так трогательно, но я не мог даже коснуться его рукой... — Мэтти... Я хочу трогать тебя... Дай мне возможность... — мой голос не был умоляющим. — Нет, Мелс, не могу. Мы наказаны оба. Я тоже хочу чувствовать твои руки на себе, но я был слишком глупым. — Но ты сказал, что возьмёшь всё. — Чёрт. Да. Ты... слушал меня? Всё, что я говорил?.. — От начала и до конца, Мэтт. Отпусти мои руки. — Хорошо, я сделаю это. Мелло... — он почти простонал моё имя, покрывая шею колючими сухими поцелуями так яростно, как будто хотел сломать её губами, и мне пришлось аккуратно толкнуть его здоровым коленом, чтобы напомнить о руках, — о, точно. Перестань дразнить меня собой! — Я просто лежу! — я возмущённо фыркнул и приподнял голову, чтобы Мэтт мог и дальше наслаждаться кровоподтёками и царапинами на моей прозрачной коже. — Ну же, я рук не чувствую... — Потерпишь, принц, — Мэтт повозился минуту, видимо, разыскивая ключи, а потом ещё две минуты не мог вставить ключ в замок. Это меня позабавило, а Мэтт обиженно буркнул: — Хэй, это очень неудобно, знаешь ли, особенно когда под тобой лежит твоя обнажённая сексуальная фантазия, а твой стояк тебе почти в подбородок упирается. — Не нужно преувеличивать, Мэтти... — я медленно покрутил запястьем сначала одной, потом другой руки и подул на них. — Ох, я на небесах... — Нет, Мэл, на небесах ты будешь прямо сейчас, — прошептал парень мне в ухо и навалился на меня всем телом. — Больно, да? Я чувствую, как твоя кровь буквально шипит и пенится на твоём животе от взаимодействия с моим потным телом. Я пучил глаза и растягивал лицо в гримасах, потому что это действительно было адово больно, настолько, что я не мог даже моргать. Наконец Мэтт отлепился от меня, но только затем, чтобы подуть мне на грудь и обхватить окровавленный сосок. Его влажный язык небрежно поиграл с ним, практически не касаясь зубами, но я тихо застонал и дотронулся рукой до своей истекающей смазкой головки. — М-м, нет, так дело не пойдёт, — ухмыльнулся геймер, отводя мою руку себе за спину, и я наконец смог обхватить его, — я широкий, правда? Тебе удобно держаться? — Вполне, чёрт, я чувствую себя неудобно, и у меня всё тело болит, так что сделай это скорее, Мэтт... — я немного приподнялся и раздвинул ноги, скрывая возбуждение, перерастающее в желание впиться в издевательски приоткрытый рот. — Скорее? Ну уж нет, босс, не дождёшься... Старт... — тяжело выдохнул мне в макушку Мэтт, направляя свой мокрый член в меня, и я постарался расслабиться, но, по-моему, получилось не слишком хорошо. — Мелло, всё хорошо... Мелло... Чёрт тебя возьми, я хочу тебя сделать уже своим!! — О-о-о... о-о... Ма-айли... а-а-ах... — я обхватил его левой ногой, так как правая отдала сильной болью, и прогнулся в пояснице, поставляя ему шею и задницу, и он вошёл сразу и до конца, вероятно, из-за большого количества смазки. Я немедленно сжался и подался назад, заставляя геймера потянуться следом. — Мэл... Мэл! Мэл!.. — моя шея, уже бессовестно искусанная, принимала все удары на себя, пока его руки хаотично бродили по моим плечам и спине, приподнимали и швыряли обратно на подушку. Я прогибался как кошка, желая глубже, больше, хватая его за волосы и плечи, чувствуя себя настолько хорошо, насколько никогда и ни за что не почувствовал бы в другом месте. Здесь. Сейчас. Мэтт... Его коренастое, крепкое тело с сильными руками, и моё, поджарое, гибкое и, наверное, чуть более костлявое, чем надо бы, чтобы казаться достаточно мужественным, но сейчас это не имеет значения, потому что кроме жадного, ненормально-правильного и отдающего в висках «Мой, Мэл», кроме моих укусов на влажных плечах, кроме отчаянно вдалбливающегося в меня Мэтта, — ничего. Пустота. Если Мэтт затащил меня в свой мир, то мне определённо нравится. Я застонал от боли, когда Мэтт резко вошёл ещё раз, под другим углом, запрокинув одну мою ногу себе на плечо. Наслаждение улетучилось, потому что потребовалась моя растяжка, и к тому же Мэтт наступил мне на больное колено, и теперь я зажмуривал под повязкой глаза, виляя и извиваясь снизу, пытаясь выбрать позу поудобнее. Мэтту зато, похоже, было вполне комфортно, судя по звукам, доносившимся через плотно сомкнутые губы, а я корчился полубоком, стараясь приподняться повыше. Член нещадно ныл, но пальцы Мэтта были заняты моими сосками, поэтому мне пришлось самому снять ленточку и несколько раз провести слюнявой ладонью по стволу. Мэтт приоткрыл глаза, и, хищно ухмыльнувшись, ускорил движения, двигаясь ещё быстрее, выходя и входя полностью. Я слышал шлепки наших тел друг об друга, а мой живот жгло от пота, и запястья требовали холода, но именно эта совокупность заставила меня содрогнуться почти одновременно с Мэттом, когда он, наклонившись к моему плечу и кусая за ключицу, сжал одной рукой мою задницу и стиснул другой мой напряжённый до предела орган. Я взорвался громким криком, срывая с глаз повязку, и... уставился в мутно-зелёные глаза своего истязателя. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, как будто прощупывая мою черепную коробку и сканируя помыслы. Впрочем, они и так были целиком и полностью посвящены ему, так что я совершенно не боялся на этот счёт. Моя голова наконец-то была моей, а не головой какого-то чужого Мелло, которым я зачем-то был. Я слабо потянулся вперёд и поцеловал Мэтта в верхнее веко. Мне показалось, что это многое объяснит ему, и он с силой вжал меня в себя, ложась рядом. — Ты мой, — вздохнул он, тыкая пальцем в засос на шее, — всегда и навечно. Ты же чувствуешь? Я закатил глаза и кивнул. Сколько можно? Я не буду обсуждать что-то по несколько раз. — Мелло, а, может... — Нет, Мэтт. Я не хочу, чтобы он вернулся. Да и пускай наш тайный алкоголик раскроет это чёртово дело. Я устал гоняться за призраком. — А я вот догнал свой, — он тихо заурчал мне в плечо и осторожно накрыл меня пододеяльником, — ты такой маленький, что мы на одноместном диване помещаемся. — Давно фразу репетировал, да? Ждал этого момента? — я оскорблённо завернулся в пододеяльник, тихо вскрикивая от редкой, но резкой боли. — Вообще да, — я почувствовал, как Мэтт улыбается, а в следующее мгновение он осторожно вложил мне в руку пистолет, — Михаэль... — Встретимся в аду, майн Майл... — я повернулся к нему лицом и, глядя прямо в самые верные глаза, приставил дуло к его виску, — ты ведь не надеялся на рай после того, что вытворял с моим розарием?! Раздался выстрел и, прежде чем прозвучал второй, я успел заметить, как этот чёртов придурок показывает мне язык.