На волосок

Серас неспешно провела расческой по идеально отглаженному полотну медных волос и с некоторым опасением оглядела фронт предстоящих работ. Последнюю косу она заплела лет десять назад полулысой приютской кукле, но надеялась, что руки все-таки помнили немножко больше головы. – А сами вы что, не умеете? – только это, наверное, и могло оправдать в ее глазах странность просьбы. – Конечно, умею, куколка, – фыркнул капитан Пип Бернадотте. – Только неудобно и получается хуже. «Еще неизвестно, что у меня получится», – вздохнула про себя Серас, принимаясь за дело. Волосы были роскошные: тяжелые, густые и пахли солнцем, по которому она невыносимо скучала. Ну и, конечно, каким-то дешевым цветочным шампунем и таким же дешевым табаком, но ей были приятны и эти запахи. Она перехватила разделенные пряди поудобнее, переплела несколько раз и подтянула немного, выравнивая. – А если девушки нет, вам ребята заплетают, да? – Серас представила хмурое лицо радиста, плетущего косу своему капитану, и хихикнула. – Вот еще! Что я, по-твоему?.. – возмутился Бернадотте. – Тогда я сам, конечно. Но скажу по секрету, куколка, – он скосил на нее наглый зеленый глаз, – девушки есть практически всегда! – Да не вертитесь вы, сидите спокойно! Вон, все испортили! Это, конечно, было художественное преувеличение, но Серас была не прочь прибегнуть к хитрости Пенелопы. Ей нравился и рыжий одноглазый капитан, и его коса, только разговор был каким-то… раздражающим, и Серас поспешила сменить тему: – А не боитесь, что там что-нибудь заведется, пока воюете где-нибудь… в Африке? Жарко же, грязно, наверное… – Бывало дело, конечно, – признал Пип со вздохом. – Фу! – скривилась Серас, не слишком усердно изображая отвращение. Вот упыри – это действительно «фу», и даже хуже. – Да ладно, куколка, это ерунда. Сейчас что ни подхватишь – все лечится! – он снова обернулся и подмигнул ей, и тут же получил расческой по макушке. – Не вертитесь, я же сказала! – топнув ногой, прикрикнула Серас и, вздохнув поглубже, продолжила свое неторопливое занятие. – По-моему, проще вообще постричься: и мыть легче, и причесываться, и не зацепишься ни за что. Это же неудобно… «Но мне все равно нравится. Ужасно… сексуально», – подумала она про себя и даже зажмурилась от развратности своих мыслей, но вслух, конечно, ничего не сказала. – Мало ли что неудобно бывает, что ж теперь, резать сразу? – ответил капитан самым рассудительным тоном, но Серас почему-то показалось, что он вовсе не о волосах. – Ну почему вы все время говорите всякие гадости?! – пробормотала она и покраснела. – Куколка, одно только твое слово, и я буду говорить стихами, если захочешь, – он снова обернулся и так ослепительно, приглашающее улыбнулся, что Серас даже забыла отчитать его за частично попорченную работу. Предложение было столь же заманчивым, сколь ненадежным. Серас расплела несколько незадавшихся «рядов», больше для того, чтобы потянуть время, чем из-за действительной необходимости, и все-таки решилась спросить. – Вы, наверное, всем девушкам такое говорите? – предположила она, надеясь, что ее голос звучит кокетливо, а не обиженно. – Ага. Всем, – с готовностью подтвердил Бернадотте. – Но ты же особенная! Серас хмыкнула и пожала плечами. Коса была закончена, осталось лишь зафиксировать результат. Бернадотте протянул Серас потрепанную резинку неопределенного цвета и еще более неопределенного происхождения. – Все, готово, – она нацепила резинку, окинула свое произведение критическим взглядом, но делом рук своих осталась довольна. – Вроде ничего вышло, – Серас не без сожаления выпустила тяжелую медную змею из рук. – Спасибо, куколка. Я в тебе нисколько не сомневался! – поблагодарил Бернадотте с немного преувеличенным энтузиазмом. – А чем это я особенная? – небрежно поинтересовалась Серас напоследок: казаться «особенной» было, конечно, приятно, но вот быть смешной совершенно не хотелось. Капитан развернулся к ней, оседлывая стул, извлек из одного из своих бесчисленных карманов пачку сигарет, зажигалку и закурил. Нацепил черную повязку на глаз, привычным движением обмотал косу вокруг шеи – два с половиной кольца, незнамо зачем отметила для себя Серас. – У меня были разные девочки: и черненькие, и беленькие, и желтенькие, и мулатки. Худые, пышечки, помоложе, постарше. Красотки – и так себе. Но вот вампирочки не было никогда! От этих слов словно что-то взорвалось у нее в голове, и мир стал мутным, багровым и душным. Серас и сама не поняла, как снова оказалась у Бернадотте за спиной и как заострившиеся ногти вцепились в заплетенные волосы, разрушая сделанное минуту назад. Она вернулась в себя, услышав собственный голос – низкий и злой рык: – Я тебе сейчас эту косу оторву к чертям собачьим! И еще кое-что в придачу, бабник ты проклятый! Серас дернула, заставляя его запрокинуть голову и открыть беззащитное белое горло, в которое одинаково невыносимо хотелось впиться и укусом, и поцелуем. – Эй, куколка, ты что, я же пошутил! – взмолился Бернадотте. – Пошутил! Как она ни вглядывалась – безобразная (она знала!), с ощеренными клыками, бессмысленными красными глазами, – в его опрокинутом лице не было ни страха, ни паники, одно лишь наглое бесшабашное и непобедимое веселье. Серас закусила губу и тут же, ощутив во рту вкус крови, разжала пальцы. – Я тоже, – она бережно разгладила косу, словно залечивала раны. – Тоже пошутила.