Алиса

Сигаретный дым медленно тянулся в замызганное окошко со сломанной рамой. Говорить не хотелось – хотелось просто сидеть в крохотной холодной кухне, молчать и изредка прихлёбывать уже давно остывший чай. Ветер колыхал старую тюлевую штору, и казалось, что это парус колышется от лёгкого бриза. А мы были капитанами. Я старался не смотреть на Алису, но взгляд всё равно машинально соскакивал на её исколотые набухшие вены. Выцветшая майка мешком болталась на её костях, а слабые бледные руки с пожелтевшими пальцами еле удерживали даже сигарету. Со стороны это выглядело ужасно, но я уже привык. Все-таки я выглядел так же. Да мы все так выглядели. Пропащие люди, живущие на окраине города в сером доме, крыльцо которого давно заросло бурьяном. Алиса уже не курила – просто слюняво мусолила горький сигаретный фильтр. Изредка она отбрасывала с глаз жидкие белёсые прядки волос и снова пялилась на меня своими мутными рыбьими глазами в прожилках лопнувших капилляров. У Алисы не было тяжёлого детства, подёрнутого серой дымкой, не было ранней трагичной смерти родителей, не было жестокого предательства лучших друзей. Алисе просто нравилось чувствовать себя несчастной. В погоне за этим мазохистским удовольствием, она пришла на Окраину, привела с собой парочку совсем молодых ещё девчонок. Таких же, как и она. Алисе хотелось, чтобы её жалели, сердобольные старушки сочувственно качали головами, а сильные мужчины старались защитить её бледное хрупкое тело. . . Конечно же, всё получилось не так. Вместо того, чтобы жалеть, её ненавидели, презирали; эти же самые старушки косились на неё с презрением и отвращением, а мужчины, брезгливо кривясь, переходили на другую сторону улицы, бережно придерживая за талию своих цветущих, счастливых, пышущих жизнью дам. Алиса безумно завидовала, ненавидела всех вокруг. Ненавидела этих девушек, за то, что их любят, ненавидела родителей, за то, что они не смогли убить уже испорченного младенца сразу после рождения, ненавидела себя. В конечном счёте, она это притупляла алкоголем и наркотиками. Наступало недолгое облегчение, но потом яркая, всепожирающая ненависть возвращалась вновь. Я и не заметил, как Алиса достала откуда-то бутылку водки. Налив мутную жидкость в грязные стопки со сколотыми краями, она протянула мне одну. Не глядя, не задумываясь, я выпил. На языке сразу появился горький привкус, как будто я жевал затхлое, противно пахнущие старостью, тряпьё. Я пригубил одну рюмку, затем вторую. Вкус уже казался привычным и даже приятным. Хотелось пить ещё и ещё. В глазах и горле щипало. Остро ощущалось непонятное одиночество, казалось, что каждый человек – предатель, готовый с удовольствием плюнуть мне в лицо едкой кислотной слюной. Хотелось чувствовать сильные руки, слышать успокаивающие, утешающие слова, хотелось, чтобы меня жалели. На глазах непроизвольно выступили слёзы, покатились по лицу, тихо капая на поверхность исцарапанного стола. Алиса понимающе усмехнулась и всё также без слов протянула мне сигарету. Я совершенно ясно понял, что никто, кроме детей Окраины, не сможет понять меня. Только они любят меня, тогда, когда остальные ненавидят. Они всегда помогают дозой или выпивкой в трудное для меня время. Они – моя семья.

***

За столом маленькой кухни сидели двое: костлявая девушка, со слабо фосфоресцирующей кожей, и мужчина с зареванным лицом. Оба молчали, попивали водку из сколотых стопок и курили дешёвую «Приму». А сигаретный дым всё так же медленно тянулся в крошечное окно...