Месть Лавгуд

В одном из коридоров Хогвартса висел портрет красивой белокурой женщины в тяжелой бархатной мантии, какие носили во времена последнего восстания гоблинов. Она вновь наблюдала отвратительную сцену во внутреннем дворе, где несколько недорослей толкали маленькую, хрупкую девочку и отнимали её вещи. Когда портрет только повесили в коридоре третьего этажа, нарисованная женщина даже обрадовалась, что напротив не глухая стена, а окно, и можно видеть небо и учеников, гуляющих в хорошую погоду. Но вот уже на протяжении двух лет она часто становилась свидетелем издевательств. С каждым не то что годом — днём — шутки (если это можно назвать шутками) становились всё более жестокими. Нужно было что-то делать, тем более если ребёнок тот — не чужой. Пора навестить родственника. Портретная рама опустела. Появилась наша дама в кабинете. Там, за письменным столом, сидел мужчина и пил огневиски. Явно не первый день. — Здравствуй, Ксенофилиус. Ты все продолжаешь жалеть себя? Может, пора пожалеть дочь? Ей нужна твоя помощь. Сколько раз я уже говорила тебе об этом?! — Я люблю свою дочь и забочусь о ней. — И как у неё дела в школе? Ты спрашивал? — Конечно, Лисандра. Луна сказала, что всё хорошо. — А то, что я тебе говорю, ты не слышишь. Лисандра Лавгуд смотрела с портрета на своего потомка, понимала, что ничего не добилась, и очень сожалела о том, что не может выбить у него из рук бутылку с огневиски, не может оказаться рядом с Луной и воздать всем сторицей — и тем, кто издевался, и тем, кто не вмешивался. Лисандра резко развернулась. Возникло ещё одно сожаление — об отсутствующей двери: хлопнуть нечем. А потом всё потемнело и портрет перестал существовать.

***

— Странные ощущения. Такое впечатление, что болит всё тело, как будто я снова жива. — Лисандра попыталась сесть. Она очнулась в Хогвартсе, в больничном крыле. Впрочем, самочувствие самое то для этого помещения. Правда, видеть его, сидя на кровати, а не с картины, было несколько странно и непривычно. — Как это я сюда попала? — А кто вы? — Господи! Почему я сейчас это спросила? Я — это я. Лисандра Лавгуд. — О! Очень приятно. Я много о вас слышала. Надеюсь, вы надолго ко мне? — Слышать голоса в своей голове не очень-то нормально. Не так ли? А уж разговаривать с самой собой — просто недопустимо! — Но вы разговариваете со мной, а не с собой. И голоса в голове — вовсе не так и плохо. С ними гораздо веселее, чем быть постоянно одной. И я склонна думать, что это вы в моей голове. Потому что совсем недавно я была совершенно одна. Ой, простите! Я вовсе не хотела быть невежливой, просто всё произошло немного неожиданно. Меня зовут Полумна Лавгуд. Можно просто Луна. — Луна?! Луна, деточка! Что случилось? — Лисандра вскочила на ноги и развернулась к пустой кровати. — Да уж. Со стороны смахивает на шизофрению. Да, Дервент так всё и описывала. — Дервент Дайлис? Бывшая директриса? Вы знакомы? — Конечно, знакомы, дорогая. Как может быть иначе? У портретов не очень-то весёлая жизнь, но в плане общения, пожалуй, дела обстоят неплохо. От слишком резких движений в глазах всё плыло, голова кружилась. Чтобы не упасть, Луна-Лисандра схватилась за спинку кровати. — Мисс Лавгуд! Кто разрешил вам вставать?! Сейчас же в постель! И не смейте говорить про то, что мозгошмыги вам этого не разрешают! Здесь я хозяйка! — к своей пациентке спешила школьная медиковедьма, мадам Помфри, с подносом, уставленным множеством пузырьков с зельями. Уложив Луну обратно в постель, целительница применила диагностические чары, подождала, пока все необходимые зелья будут выпиты, и, причитая, что пациенты только и мечтают о том, чтобы усложнить ей работу, удалилась к себе в кабинет. — Отдыхайте, мисс Лавгуд, и никаких прогулок, пока я не разрешу! — строго сказала она перед тем, как закрыть дверь в свою комнату. Луна покивала головой, со всем соглашаясь. Она, в общем-то, и не собиралась нигде гулять. Сегодня всё, что ей было интересно, находилось не просто рядом, а в её голове. — Можно вопрос? — Конечно, Луна, спрашивай. — У меня много вопросов. И, возможно, некоторые покажутся вам слишком нахальными. Вы так и говорите, и не обижайтесь, ладно? — Ладно, — усмехнулась Лисандра. — Спрашивай. — Это так странно. Вы как будто мой внутренний голос, но я понимаю, что звучит он совершенно иначе. Как это вам удалось выбраться из портрета? — Не знаю, Луна. Просто мне очень захотелось быть рядом и защитить тебя от некоторых идиотов, а ещё я пообщалась с твоим отцом и была очень зла. На него и вообще. — Не надо. Папа очень хороший. Он любит меня, но ему тяжело. — Он мужчина! У него есть обязанности! — А у мамы нет портрета... Как это? Жить на холсте? — Иногда невыносимо... Если бы при жизни я знала, что буду чувствовать, когда оживёт портрет, то запретила бы его писать. Но сейчас, после стольких лет, ни за что не отказалась бы и дальше быть рядом с дорогими для меня людьми, пусть и так... Когда я очнулась после нападения на наш мэнор, то решила, что всё обошлось. Я помнила, как гоблины ворвались в большой зал. Я только успела закрыть и зачаровать тайный ход, в котором спрятались дети и женщины из соседских домов. Помню, как плакал мой Алекс, ни в какую не желавший оставлять меня, но кому-то нужно было задержать нападение. Так уж вышло, что я оказалась этим "кем-то". Нас обманули. Застали врасплох. Подставили и предали. Все сильные маги были далеко, а гоблины знали, куда бить. Дети — всегда самое уязвимое место для любого человека. Я держалась сколько могла, но их было слишком много. Первую неделю я билась в раме и выла, как бесноватая. Портрет действительно помнит всё, что было в его жизни. Помнит объятья любимого, помнит, как доверчиво улыбался его ребёнок. Как мучительно хочется снова оказаться в кругу семьи. Мёртвой я себя не чувствовала! Тогда и познакомилась с Дервент Дайлис. Она очень помогла мне. Появившийся на холсте вовсе не знает, как, например, выйти из своей рамы и перейти в другой портрет. Именно Дервент отвела меня и показала, как живут мои родные. Как взрослеет сын, как у него родился ребёнок. Я смотрела, как растут мои внуки, рассказывала им сказки, помогала с домашним заданием. — Сказки барда Бидля? — О, нет! Никогда их не любила. И вообще, рассказывать детям такие ужасы вредно, их и так хватает. — А у нас вы не бывали. Почему? — Видишь ли, Луна. Твоя мать была замечательной женщиной, талантливой волшебницей, но она считала, что я слишком давлю на твоего отца. Мы поссорились, как ни совестно в этом признаваться. Но виню я себя только в том, что повела себя не умнее этой сопливой девчонки! И что в итоге? В итоге вы живёте в странной халупе, а Ксенофилиус сначала пропадал на своей работе, не уделяя должного внимания жене и дочери и не заботясь о семье. Ведь он глава Рода! А теперь у него другая идиотская идея! Вот он как раз свихнулся на сказках Бидля! — Вы тоже не верите в Дары Смерти? — Напротив! Я точно знаю, что они существуют и что искать их не надо. Уж не знаю, кто сотворил эти артефакты — какая-то сущность, которую наши предки приняли за Смерть, или кто-то ещё, но та жуть, что тянется кровавым шлейфом за ними, должна бы давно остудить желающих ими завладеть. Однако дураков меньше не становится. Если ты знаешь сказку, то помнишь, чем всё закончилось для первых владельцев палочки и камня. Для последующих всё было не менее печально. Камень не воскрешает. То, что приходит из-за грани, вовсе не любимый человек. Нежить, заставляющая убить себя. Священники не зря говорят, что самоубийство — страшный грех. Рассуждения нынешнего директора Хогвартса про использование Авады, которые мне довелось однажды услышать, хороши и правильны. Но вред душе от Непростительного — ничто по сравнению с этим. И сила камня огромна. А палочка только вселяет ложную самоуверенность. Если бы она действительно была непобедима, то не меняла бы владельцев так часто. Я иногда думаю, что эта дрянь разумна и упивается смертью и страданием своих владельцев. Только мантией не особенно жаждут завладеть, но это потому, что секрет её применения, видимо, утрачен, и владельцы пользуются ею, как простыми аврорскими мантиями, разве что качество чуть лучше. И никто не задумывается — как младший брат жил, ни разу не раздевшись, до глубокой старости? — Просто папа очень любил маму. — Поверь, мне понятно, что он чувствует. Может быть, больше, чем кому-либо. Когда умер мой сын, я умерла вместе с ним ещё раз. Мне было даже больней, чем от проткнувшего меня меча гоблина. Хотя вроде бы портрет не может испытывать боль. А потом были внуки, правнуки. Это непрекращающийся кошмар. Кто-то оставил свой портрет, и мы общаемся, а кто-то ушёл навсегда. Но чтобы хоть как-то смириться, нужно знать, что жизнь не кончилась, она продолжается в детях. Род, Луна. Род — это то, за что в моё время убивали и умирали, не задумываясь. Конечно, у Ксенофилиуса есть ты, и это прекрасно, но нужно подумать и о наследнике, пока это ещё возможно. Род считается угасшим, если нет наследника. — Надо же. Я никогда об этом не думала. Мне бы хотелось братика. — Что бы ни случилось, нельзя опускать руки. Вокруг тебя люди, которым ты дорог и, возможно, они очень нуждаются в тебе. Пожалуй, нам нужно поспать. И пускай эти недоумки только попробуют ещё раз причинить тебе вред! — Спокойной ночи.

***

Луна заснула быстро. Появившийся голос в голове вовсе не напугал её. Напротив, Луна чувствовала себя защищённой, вернулось начавшее стираться из памяти ощущение присутствия родного человека. Было почти так же хорошо, как рядом с мамой. Утром мадам Помфри разбудила девочку ещё до завтрака. Провела диагностику, велела выпить укрепляющего и отпустила на занятия. Быстро собравшись, Луна отправилась в свою гостиную. — Луна, мне кажется, ты забрала не все свои вещи. По-моему, мы кое-что забыли. — Да? Что же? Кажется, у меня больше ничего не было. — Но ты идёшь босиком! — Ах, это! Да, я часто так хожу. Морщерогие кизляки забрали всю мою обувь. Потом я напишу объявления и расклею по школе. Обувь вернут. Так уже бывало. — Как интересно. Ты сейчас же напишешь своему отцу, чтобы прислал тебе новую обувь, а потом я покажу тебе несколько действенных заклятий против кизляков. Попробуем надавать им по рогам, чтоб неповадно было.

***

— Надо же, как интересно. Я никогда раньше не слышала о таком применении заклинания. — Луна с удивлением разглядывала то, во что превратилась обувь всех учащихся факультета Рейвенкло. Сначала, придя в свою гостиную, Луна несколько раз потренировалась в выполнении взмаха. Лисандра тщательно объяснила, что требуется. Оказывается, превращать можно не только жуков в пуговицы и стол в свинью. Главное — чётко представлять конечный результат, а Луна прекрасно знала, как именно выглядят морщерогие кизляки. Поэтому теперь из спален однокурсников шустро выползали забавные создания с витыми рожками. Вдоволь налюбовавшись на свои творения, Луна собрала нужные вещи для сегодняшних занятий и решила пойти на завтрак в Большой зал пораньше. Морщерогие кизляки шли за девочкой дружным строем. Ей это ужасно нравилось, но Лисандра посоветовала отпустить зверюшек погулять, заметив, что кизляки, несомненно, произведут фурор, но завтрак — очень важное мероприятие, и не нужно отвлекать детей от столь серьёзного дела. Поэтому Луна отправила морщерогих кизляков на поиски мозгошмыгов, а сама продолжила свой путь. При этом она рассказывала Лисандре о своём детстве, о родителях и о необычных животных, про которых пишут в "Придире". — Мисс Лавгуд, могу я поинтересоваться, чем вы заняты, стоя посреди коридора, как статуя? И почему вы босиком? — холодный, строгий голос заставил девочку вернуться в реальность. Действительно, она остановилась посреди коридора, рассказывая особенно увлекательную историю из последнего выпуска журнала, который издавал её отец. — Хотелось бы думать, что на это есть веская причина. Ведь почему-то шляпа отправила вас на Рейвенкло. — Доброе утро, профессор Снейп. — Луна повернулась к учителю и светло ему улыбнулась. — Я просто шла на завтрак. — Босиком? Или вы так проголодались, что обуться совершенно не было времени? — Теперь все так ходят, — вздохнула Луна. — Возможно, некоторые находят это модным, но я склонна думать, что тут не обошлось без морщерогих кизляков. — Что за чушь вы несёте! Обуйтесь немедленно! Вы должны быть одеты в школьную форму, и обувь входит в... — Конечно, профессор! — непочтительно перебила преподавателя Луна. — Я уже написала папе, и он обязательно пришлёт мне какие-нибудь ботинки. Вы не подумайте, что я жалуюсь, но ногам и впрямь немного холодно. Профессор нахмурился. Он и сам не знал, почему не прошёл мимо этой странной студентки. В конце концов, не он декан этого чуда природы. Чудес у него и в Слизерине хватает. Даже с избытком. Но раз за разом мужчина наблюдал, как девочку травят однокурсники и как Флитвик смотрит на всё сквозь пальцы. Тяжело вздохнув, Снейп трансфигурировал обувь для Луны. — Ой! Какие замечательные! Это для меня, профессор? — Да, мисс Лавгуд. — Снейп с сомнением рассматривал пушисто-малиновое нечто, почему-то получившееся у него вместо строгих форменных туфель. — Ну, в конце концов, я зельевар, а за трансфигурацией — к Минерве, — наконец определился профессор. — И, мисс Лавгуд, я был бы благодарен, если вы не станете рассказывать, откуда у вас взялась эта... обувь. — Как скажете, профессор Снейп. Спасибо! У меня никогда не было таких красивых... тапочек. Снейп хмыкнул. Подобрать название тому, что получилось, было сложно. Но, заметив, что ученица перестала разглядывать подарок и уже какое-то время внимательно разглядывает его, принял суровый вид и стремительно удалился в сторону Большого зала. Луна обулась и тоже поспешила на завтрак. Учеников за факультетскими столами было совсем мало; за столом Рейвенкло она и вовсе сидела одна. Однако к середине завтрака рейвенкловцы всё же пришли в Большой зал. Вошли они организованно и так же организованно расселись по своим местам. Старосты подошли к своему декану, и по залу зашелестел шёпоток. Все с удивлением разглядывали яркие полосатые носки Пенелопы Кристал и обмотанные шарфами ноги Роберта Хиллиарда, пока те что-то возмущённо говорили у стола преподавателей. Преподаватели качали головами и обеспокоенно переглядывались. Директор Дамблдор задал несколько уточняющих вопросов, угостил рейвенкловцев лимонными дольками и пообещал после завтрака обязательно во всём разобраться. Старосты факультета Рейвенкло присоединились к своим однокурсникам. Тишина, стоявшая в зале, была нарушена громким смехом со стороны гриффиндорского стола. Близнецы Уизли вскочили на скамейку, смеялись и показывали пальцем на странно обутых рейвенкловцев. — Ого! Это вас Лавгуд покусала ночью? Вот это прикид! Класс! — Теперь пробки от пива будут в цене, брат Фордж! — Точно, брат Дред! Можно неплохо заработать! — к веселью присоединялись и остальные факультеты. — Немедленно прекратите! — Минерва МакГонагалл в возмущении поднялась из-за стола. — Заканчивайте завтрак и на занятия! Ученики потянулись к выходу, и не подумав, однако, прекращать смех и шутки. Учителей же директор Дамблдор пригласил на чай, то есть внеочередной педсовет, к пяти часам после полудня.

***

Целый день несчастные рейвенкловцы выслушивали обидные шутки и дразнилки. Близнецы Уизли превзошли сами себя и к концу уроков уже вовсю предлагали ожерелья из всякой всячины. По галлеону за штуку.