Долгий путь домой

Закат кровавой полосой трепетал на небе, медленно угасая. Между низких холмов бродил пронизывающий ветер, то и дело принимался мелкий колючий дождь из кудлатых серых облаков. Костер догорал — угли жарко переливались, отдавая последние крохи тепла двум людям, сгорбившимся друг напротив друга по обе стороны кострища. Ночь обещала быть холодной. Один из сидящих, закутанный в укороченный плащ блёклого цвета, с просторным капюшоном, накинутым на голову, гибким быстрым движением поднялся на ноги, покачнулся, словно от секундной слабости, но быстро вернул равновесие. Последние сполохи костра, смешавшись с отблесками гаснущего заката, на мгновение высветили его лицо — острое, худое, с глубокими тёмными провалами глаз под сосредоточенно сдвинутыми узкими бровями. Капюшон упал с головы, пока человек оглядывал холмы — взлохмаченные русые волосы тут же подхватил ветер, отбросил пряди со лба. Второй, сидевший неподвижно, уставившись в догорающие угли, вскинул голову, взглянув на своего спутника. Капюшон короткой накидки покрывал его коротко стриженую, по римскому военному обычаю, голову. В полумраке блеснули его глаза — зелёные, прозрачные, как вода холодной горной реки. Он выглядел — да и чувствовал себя — куда более неуклюжим и неповоротливым по сравнению со своим спутником — гибким, жилистым, в чьем теле, казалось, не было места усталости. Усталости, которая, подобно жёсткому панцирю, сковала римлянина, проникла в каждую мышцу, в прах разметав гордость мужчины за свое большое, сильное, тренированное тело. Ему было тяжело, больно и безумно лень двигаться, поэтому он ограничился вопросом: -Ты куда? Второй помолчал, оглядывая холмы. Его ноздри раздувались, втягивая стылый воздух. -Дров надо поискать, — наконец ответил он хрипло, но римлянин знал, каким звонким и резким может быть его голос. — Замёрзнем. Я вернусь и подежурю, ты ложись, отдохни. Как нога? Римлянин поёжился. Такая забота не была ему откровенно неприятна, но вызывала смутное ощущение неловкости. Несмотря на пережитое вместе, он по-прежнему несколько сторонился бывшего раба, словно ограждая сам себя непонятно от чего, и эта мысль свербила похуже больного зуба. -Терпимо, — отозвался он, внутренне благодарный спутнику за дельную мысль о тепле и дровах. — Иди. Бритт неслышной тенью скользнул в сумрак, и, как по волшебству, алеющая полоска неба исчезла, и мир погрузился в промозглый ночной мрак. Римлянин поёжился, обхватил себя руками под плащом и придвинулся поближе к углям, еще испускавшим слабое тепло. Он чувствовал умиротворение. Безмятежное спокойствие, которое так давно не посещало его измученную душу. Под левой рукой лежал, завернутый в тряпицу, золотой орёл, ради которого было затеяно все это трудное, мучительное и перевернувшее все его представление о жизни и субординации путешествие. Он коснулся рукой нагретого металла и ощутил прилив сил. Всё будет хорошо. Всё позади — боль, страх, ненависть, кровь. Впереди — жизнь в почестях, возможно, восстановление в должности, поездки в Рим, тренировки и… …И снова война. Не эта, так другая. Он видел, как сражаются варвары. Бритты, к племени которых принадлежал его бывший раб со странным, колючим, острым, словно состоящим из лезвий именем — Эска. Он видел, как в бою, спина к спине, Эска неустанно посылал стрелы в цель, рубил коротким мечом, он чувствовал звериный запах пота и возбуждения, исходящий от его тела, локтями, спиной ощущал напряжённые мышцы, изредка перехватывал затуманенный схваткой, но по прежнему острый взгляд глаз цвета нового клинка — иссиня-стальных, жёстких, в которых постоянно жил вызов. Врагу ли, обстоятельствам, долгу, смерти…. Он не хотел бы схлестнуться с бриттом в бою. Он искренне боялся, что при всей своей мощи, бесстрашии, искусном владении оружием — проиграет. В Эске было то, чего не было ни в одном римлянине, включая его самого, Марка Аквилу. Он не мог подобрать определения, но ему представлялся гибкий, но твердый, как молодой зелёный тростник, стержень, пронизывающий тело и дух бритта и не позволяющий ему сломаться, тогда как внутри самого Марка был заточён кусок закалённой стали, жёсткой, несгибаемой, но, вполне вероятно, с пустотами внутри, которые рано или поздно могут привести к разрушению этого клинка. Ему стало неуютно от этой мысли, и он нахмурился, поёжившись от ледяного ветра. Бритт способен победить его, прирождённого воина, бойца, с детских лет отдавшего жизнь на служение доблестной римской армии, лишь тем, чему нет названия. Это раздражало и смущало Марка. Он поворошил угли и обвёл взглядом мрак вокруг. Эска словно растворился в ночи, и его кольнула неприятная мысль, что бритт просто-напросто дал дёру. Но тут, словно в ответ на его беспокойство, из темноты на слабый свет углей вынырнула стройная фигура с охапкой хвороста в руках. Марк в очередной раз подивился способности бритта видеть в темноте, как кошка — иначе как ему удалось насобирать дрова, не подняв шума и не выколов себе глаза острыми ветками. Римлянин молча кивнул Эске, вытащил из вязанки пару толстых сучьев и принялся раздувать огонь. Бритт примостился напротив, завернувшись плотнее в плащ — видно было, что он замёрз, кончик носа покраснел, заострившееся лицо казалось обветренным и внезапно постаревшим на десяток лет. Они обменялись взглядами поверх разгорающегося костра, чьи отблески уже вовсю плясали на лицах, а тепло начало медленно, но верно отогревать замёрзшие тела. Марк первым отвёл глаза и стал бездумно шевелить веткой в костре, подняв сноп искр. Эска кашлянул. Его голос был спокойным и почти нежным. Словно голос заботливого отца. -Марк, ложись. Тебе надо отдохнуть и выспаться. Я слишком устал, чтобы спать, поэтому могу покараулить до рассвета, ничего страшного. Он снова кашлянул, сильнее, и сплюнул за спину. Протянул руки к огню — пальцы сильные, но тонкие, изящные. Голубые вены пульсировали на кистях, исцарапанных, перепачканных грязью. Марк смотрел на эти руки и не мог отвести взгляд. Это было странно. Странно — и волнующе. Он медленно поднял глаза и встретил прямой стальной взгляд Эски, спокойный, почти безмятежный, только в глубине его чёрных зрачков плясало то ли пламя костра, то ли отблеск чего-то, чему Марк снова не смог подобрать названия. Больше всего это было похоже на волнение перед первым боем, на страх перед неизбежным, на восхищение красотой того, в кого влюблён. Все вместе. Все смешалось. Сердце Марка подскочило к горлу, когда Эска одним плавным движением поднялся на ноги, обошёл костер и присел на колено перед римлянином. Марк почувствовал прикосновение тёплой руки к своему плечу. Затем к ноге — там, где под повязкой шебуршилась царапающая боль. Лицо Эски было совсем близко — заострённое, как у сказочного эльфа, безмерно усталое, серое от измождения и пыли. -Давай я перевяжу, — сказал он, мягко закатывая штанину на раненой ноге Марка, и тот благодарно откинулся назад, на свой заплечный мешок, служивший ему подушкой. — У меня есть притирка из трав, может, полегче будет. -Мне и так нормально, — пробормотал Марк и зашипел сквозь зубы, когда Эска начал осторожно разматывать повязку. Он уткнулся взглядом в плечо бритта, с которого съехал плащ — бледная кожа, испещрённая пятнами грязи, синий рубец татуировки, оборванный край короткого рукава рубахи. Под кожей перекатывались гладкие ленты мускулов. Золотистые волоски, покрывавшие предплечье, стояли дыбом от холода. Сильные ловкие пальцы бережно обрабатывали рану, вынимая из нее грязь, вытирая сукровицу. А Марк смотрел, смотрел на руки Эски, словно видел их впервые. И страх ушёл. Ушли раздражение и непонимание, и злость на самого себя, и смущение, и боль от того, что не получится удержать, что он свободен, что их дороги идут вместе только до Адриановой стены. Не помня себя от захлестнувшего тело спокойствия и странной нежности, Марк нагнул голову и прикоснулся обветренными губами к плечу бритта. Не поцеловал — просто коснулся и мгновенно отдёрнул голову. Эска замер. Его руки застыли над раной, куда он почти закончил втирать свою мазь. Он почти не дышал — или Марк просто не слышал, оцепенев от грохота собственного сердца. Прошла вечность, прежде чем бритт осторожно возобновил работу, но лицо его — его профиль на фоне костра — было больше похоже на посмертную маску: бледное, закаменевшее, полное скорби. Он не ожидал от Марка такого. Он испугался. Он ничего не понял. Марк откинулся назад и закрыл глаза. Выдохнул сквозь зубы, пытаясь прогнать из тела это дикое ощущение предательской близости, тепла, недостойной воина Рима нежности. -Прости, — пробормотал он сквозь зубы. Эска молчал, перебинтовывая рану заново. Затем кашлянул и сказал: -Ничего… И всё. Марк лёг на спину и укрылся плащом поплотнее. Где-то там, за беспросветным мраком, за хмурыми облаками, в ночном небе горели звёзды. Острые и колючие, как глаза бритта. Эска, словно уловив мысли Марка, не стал отходить далеко — сел рядом, почти касаясь руки римлянина, вертя в руке отцовский нож. Он кашлял — негромко, словно не хотел беспокоить Марка, — и смотрел в костёр. -Что ты собираешься делать, когда мы вернёмся? — спросил Марк, небрежно, словно и не было этого щемящего сердце мгновения, когда нелепые чувства выбрались наружу. Эска поворошил угли. Искоса взглянул на Марка — пол-лица укрылось в кромешной тьме, так что римлянин увидел только половину улыбки. -А у тебя есть предположения? -Нет, — честно сказал Марк, закидывая руки за голову. Эска накинул капюшон на голову и подкинул в костёр несколько щепок. -Вот и у меня нет, — хрипло проговорил он. — Но я думаю, что… -Что? — немного быстрее, чем собирался, спросил Марк. -Что побуду в Калеве, отдохну, куплю лошадь и уеду. -Куда? -Куда глаза глядят. Просто поболтаюсь по миру, может быть, осяду где-нибудь в горах, женюсь, обзаведусь детьми и… -…и мы с тобой встретимся — на очередной войне. Только по разные стороны. — Марк сглотнул ставшую вдруг горькой слюну и отчаянно захотел, чтобы тьма рассеялась, чтобы он мог видеть звёзды. — Рим никогда не отступится, ты же знаешь. -Мы тоже, — проговорил Эска, его щека дёрнулась. — Мы будем сражаться до конца. До смерти. И забвение многих выстелет путь к славе избранных. Я умру, но мои потомки будут биться за свободу, за которую погиб я — пусть в безвестности, зато в чести. И ты — я уверен — ты думаешь про себя точно так же. Ты поведешь на смерть свой легион, зная, что за твоей спиной — Рим, кому достанется слава победителя. Если так угодно богам. В голосе Эски слышалась горечь. Он придвинулся ближе к огню, коснувшись бедра Марка, но не стал отстраняться. Его била дрожь, на лбу выступил пот. Глаза упрямо смотрели в пылающее сердце костра. Повинуясь безотчётному порыву, Марк протянул руку и дотронулся до плеча бритта. Кожа была обжигающе горячей, все тело Эски сотрясала дрожь. Марк подтянулся, сел, привлёк к себе узкое, словно сплетённое из жёстких ремней тело, накинул сверху полу своего плаща и прижался теснее, стремясь согреть Эску. Тот, ошарашенный, попытался вывернуться, но внезапно его скрутил сильный приступ мокрого, лающего кашля, и бритт уткнулся лбом в собственные поджатые колени. Когда узел его тела развязался, Марк со страхом увидел кровь на губах Эски. Его сердце застыло. -Эска… Какого… ты молчал? Бритт не ответил. Его трясло. Жар, очевидно, был настолько сильный, что тело ломала тупая боль. -Эска… Марк заметался. Он сидел, прижимая к себе горячее тело бритта, жар обжигал даже сквозь слои одежды, но мыслями он мчался домой, за подмогой, за лекарствами, которые не позволят его другу умереть. При мысли о том, что эта лихорадка может быть смертельной, Марк совсем растерялся. Он осторожно укутал Эску, сняв с себя плащ, и тут же почувствовал ледяные укусы промозглого ветра. Бритт кашлял. Потом разлепил глаза и попросил воды. Подхватив ладонью затылок Эски, Марк осторожно напоил его из фляги, вспомнив, как вечность назад бритт тоже давал ему пить омерзительный горький травяной отвар по часам, непреклонно, но нежно поднимая его голову, вытирая подбородок после питья и укладывая назад, в подушки. От этого воспоминания Марк застонал вслух, зажмурился и прижался щекой к спутанным, пахнущим дымом и потом волосам Эски, чувствуя нестерпимый жар болезни, засевшей в груди бритта. Тот словно был в забытьи — глаза закрыты, но губы шевелятся, словно в молитве. Марк вытер подбородок Эски полой плаща. Оставалось дождаться рассвета. До Адриановой стены еще два дня пути — они доберутся, хоть верхом, хоть как, и Эска будет жить. Стоило выжить в кровавых стычках, чтобы умереть от воспаления лёгких. Вот ещё. Марк гладил лоб Эски, растирал его руки, поил водой и даже умудрился немного подремать, когда бритт уснул. Когда небо стало медленно светлеть, заливаясь бледным румянцем рассвета, Марк осторожно уложил Эску на землю и встал, с хрустом разминая затёкшее тело. Бритт проснулся, закашлялся с хрипом, с присвистом в лёгких, сплюнул кровь и привстал, скидывая одеяло. -Выходим? — проговорил он хрипло. -Как ты? -Терпимо. — Любимое слово Марка. — Давай собираться. Эска с трудом поднялся на ноги, его качнуло. Марк поддержал бритта за локоть — жар не спал, он исходил от тела Эски мощными горячими волнами, вызывая неконтролируемую дрожь. На лошадь Эска взгромоздился, опершись на подставленные руки Марка, и там, наверху, обессилено привалился к шее животного. Марк быстро увязал пожитки в мешок, бережно подхватил орла, вскочил на своего коня и подхватил под уздцы лошадь Эски. Колено римлянина коснулось ноги бритта. Они тронулись с места рядом, так близко друг к другу, как это было возможно, лошади осторожно переступали по влажной каменистой земле, Эска кашлял не переставая, и, в конце концов, Марк не выдержал, помог бритту перебраться к себе за спину, и они наконец-то поехали тряской рысью, ведя второго коня на длинном поводу. Сквозь плащ спину Марка жёг жар тела Эски, который, вцепившись в пояс римлянина, тяжело привалился к нему и дышал трудно, с хрипом. Во время привала Эска уснул, завернувшись в плащ, а Марк сбегал за водой к ручью, сводил напиться лошадей, попробовал поохотиться, но безуспешно. Вернувшись, он обнаружил бритта, сидящего, привалившись к невысокому покатому валуну, изрытому ветрами. Лицо Эски было смертельно бледным, безмерно усталым и больным, губы запеклись, глаза запали. Увидев Марка, он слабо улыбнулся. -Идущий на смерть приветствует тебя, — прошептал он гладиаторскую формулу и закашлялся. -Неудачная шутка, — проговорил Марк, склоняясь над бриттом и трогая лоб. Жар. Проклятый жар, иссушающий тело, лишающий сил бороться с болезнью. -Если бы шутка, — отозвался Эска. — Марк… я, кажется, умираю. Он засмеялся, закашлялся, захлебнулся кровью и сполз по валуну, кренясь набок. Марк упал на колени рядом, поддержал голову, обхватил за плечи и встряхнул вялое, казалось, утратившее жёсткость и силу тело. -Эска! Эска, слышишь меня? Эска, очнись! Осталось совсем чуть-чуть, мы доберёмся, ты отдохнёшь еще немного, и мы поедем… я найду тебе лучшего врача во всем Риме, я на кусочки его порву, если с тобой что-то случится… Эска, Эска… Не помня себя, Марк касался сухими губами лица бритта, его лба, впалых щёк, пересохшего окровавленного рта, чувствуя на языке вкус пота и крови, втягивая пропитанные болезнью испарения тела Эски, умирая вместе с ним. Их лица соприкасались, дыхание смешивалось, Марк дышал — дышал изо всех сил, словно помогая своему другу делать очередной мучительный вдох и клекочущий в горле выдох. Заморосил мелкий дождь, римлянин укрыл обоих плащом — с головой. И в этой страшной, пропитанной запахом смерти и крови темноте, душной, невзирая на холод и ветер, он шептал: -Эска… Эска, держись, пожалуйста… Ты нужен мне. Ты нужен мне, Эска. Держись. И прижимал его к себе, когда бритт заходился кашлем, пятная кровью рубаху на груди. Он потерял счёт времени. Солнце, едва сквозившее через разбухшие клочковатые облака, начало свой медленный путь к западу. Эска, казалось, впал в забытье — но дыхание его стало ровным, чему Марк несказанно обрадовался. Он осторожно встал, подхватил лошадь под уздцы и подвёл ее к валуну, возле которого полулежал бритт. Напряг силы, выдохнул, приподнял обмякшее тело Эски, подхватил на руки, поднял и взгромоздил поперёк седла. Затем осторожно, чтобы не задеть больного, взобрался сам, подхватил Эску подмышки и усадил, привалив к своей груди. Лохматая голова склонилась над лошадиной гривой, бритт всей тяжестью навалился на Марка, который кое-как ухитрился потянуться и ухватить повод эскиной лошади. Крепко обняв Эску одной рукой, Марк направил коня вниз по склону. Бритт тяжело дышал, но не просыпался. Впереди маячил чёрный мокрый лес. Дорога змеилась через него — и никто не знал, кто живёт по обе её стороны, в чащобе голых искривлённых стволов. Сумерки накатывались лавиной, стремительно, неумолимо, и, когда путники въехали под крышу переплетённых ветвей, на земле воцарилась беспросветная промозглая ночь. Еще одна ночь. Лошадь Марка испуганно заржала, перебирая ногами и упираясь. Римлянин выругался и дёрнул повод — животное затанцевало на месте, едва не сбросив седоков. Конь Эски неожиданно рванул поводья, едва не содрав кожу с пальцев Марка, который от неожиданности отпустил уздечку, и, круто развернувшись, умчался в темноту. Марк осыпал его проклятиями, но кроме слов он был ни на что не способен. Кое-как он заставил своего коня тронуться с места и осторожно направил его по бледной змейке дороги, вьющейся меж деревьев. Они углубились в лес ровно настолько, чтобы путь назад и в объезд стал бессмысленным, — в этот миг из прорех облаков выглянула луна, неожиданно яркая, как око всевидящего бога, и глухая тьма сменилась пляской голубоватого света и угольно-чёрных теней. Поляна справа от дороги, залитая лунным светом, оказалась, по мнению Марка, лучшим местом для стоянки. Он спешился, привязал коня к дереву, нашёл укромное место под навесом поросшей мхом скалы, торопясь, прежде чем луна скроется за тучами, расстелил свой плащ и осторожно перенёс Эску на импровизированную постель. Тот пробормотал что-то, кашлянул и снова погрузился в тёмный, болезненный, горячечный сон. Марк кое-как пристроился рядом, попил воды, помолился про себя и, прижавшись всем телом к бритту, уснул. Орёл вьётся в слепящей голубой вышине, кося золотистым глазом вниз, туда, где двое — счастливые, смеющиеся, шагают, обнявшись, по зелёной шелковистой траве, выстилающей холмы Британии. Одни глаза — серые, с рыжими искорками, ловят взгляд других — цвета молодой листвы в грозовой день. Они дурачатся, хохочут, катаются по траве как мальчишки, мутузя друг друга, и в один миг замирают, глядя друг на друга, так близко, так тепло, так… Он вздрогнул и вывалился из сна, ощущая мучительную боль в затёкшем теле. Голова Эски лежала на его груди, они были сплетены в тесном объятии, стремясь сохранить тепло. Бритт закашлялся, просыпаясь, с трудом приподнял голову и уставился на Марка. Белки его глаз потрескались, кожа на лице натянулась, тело по прежнему дышало болезненным жаром. -Видишь, — с напускной бодростью проговорил Марк, — эту ночь ты пережил. Переживёшь и следующую. И ещё. Он напоил Эску водой, укутал и отправился на поиски хоть какой-нибудь живности, вооружившись луком бритта. Спустя час ему удалось подстрелить дикую утку, за которой, отчаянно ругаясь, полез в болото, раскинувшееся между замшелых валунов и кряжистых низких деревьев. Вернувшись, он увидел, что Эска полулежит, опираясь на скалу — глаза закрыты, лицо искажено гримасой боли, перёд рубахи забрызган кровью. Марк швырнул утку на землю и подбежал к другу, леденея от страха. Эска открыл глаза. Голос его был хриплым и слабым, но тон прежний — уверенный, спокойный. -Марк, помоги мне. Я знаю, как. Я же… бритт, дикарь, — он ухитрился засмеяться и сделал слабый жест рукой. — Я вспомнил, что нужно, чтобы это вылечить. Какие… травы нужны. В нашем племени была шаманка… Эриа… она лечила мою мать… и меня, когда мне было… -Короче, — решительно оборвал его Марк, — что нужно? Эска снова засмеялся, и у римлянина потеплело на сердце. Бритт откашлялся, морщась, сплюнул кровь и прошептал: -Синий парусник, листья папоротника и мох, болотный, с желтыми цветами… Марк нахмурился — он не доверял «ведьминым» рецептам, так он называл снадобья, которые были в ходу у кельтов. Но Эска выглядел полным надежды, которая передалась и ему — вместе с дыханием, теплом тела, прикосновением слабой руки. -Опиши, как выглядит, — потребовал он. Спустя еще час блужданий по лесу в поисках неведомых трав и набрав охапку похожих на те, что с трудом описал ему бритт, Марк вернулся на поляну и показал свою добычу Эске. Тот благодарно кивнул и рассказал, прерываясь на приступы кашля, что нужно делать дальше. Марк выполнил всё — развёл костер, набрал воды в маленький походный котелок, сварил бульон из половины утки и всыпал туда растёртые между пальцами травы. Развёл варево холодной водой до тёплого состояния и помог Эске выпить несколько глотков. Запах целебных растений перебивал аромат варёной утки и аппетита Марку, не евшему уже больше суток, не прибавил. Он заставил себя поесть, не сводя взгляда с бритта, который снова уснул, завернувшись в пропитанный потом и грязью плащ. Закончив есть, Марк оглядел себя. Кровь и грязь, смешавшись, покрыли его тело и одежду ровной коркой. Тоже мне, легионер, военачальник… Варвар как есть. Решительно встав, римлянин направился к озерцу, лежавшему за деревьями. Разделся, окунулся в холодную воду, мощными гребками доплыл до половины озера и обратно и с наслаждением начал сдирать с себя грязь. Нога под повязкой ныла, но разве это что-то значило по сравнению с тем удовольствием, которое он ощущал, отмываясь от крови — чужой, своей, эскиной… Вымывшись, он прополоскал одежду и, собрав ее в охапку, вернулся в импровизированный лагерь. Эска спал. Марк развесил штаны и рубаху под лучами бледного солнца и уселся у костра, согреваясь. Тепло разморило его, и он не заметил, как задремал. Проснулся Марк как от удара и сразу полез за мечом, слабо соображая спросонья. Смеркалось, костёр почти угас, по траве тянуло холодом. Римлянин осознал, что сидит абсолютно голый, спиной к подозрительной чаще, ему зверски холодно, а Эска… Эска! Марк подбежал к скале и увидел бритта, сидящего, поджав ноги и завернувшись в плащ. Эска не успел ничего сказать, как Марк коснулся его лба — ладонью, губами — затем рук, шеи, проверяя, есть ли жар. Эска слабо улыбнулся. Его тело покрывала испарина — верный признак того, что лихорадка спадает. Ведьмино варево подействовало, хотелось думать и римлянину, и бритту, но радоваться, возможно, еще рано. Хотя сейчас можно хотя бы улыбнуться… Что Эска и сделал, вызвав ответную ухмылку на лице Марка. Они смотрели друг другу в глаза и улыбались. Каждый понимал, что все идёт так, как нужно, как должно быть, но в этом было что-то такое необъяснимое, мучительно волнующее — до боли в сердце и дрожи в коленях, до комка в горле и совершенно ненужных, диких и неуместных — по крайней мере для римлянина — слёз. Он первый разорвал наваждение, резко встав и пробормотав что-то насчёт одежды. Удаляясь, он спиной чувствовал взгляд Эски — пристальный, словно ищущий, окутывающий его обнажённое тело и заставляющий испытывать странную неловкость, неуместную для человека, который спокойно появлялся обнажённым перед другими мужчинами в купальне, бане, на массаже, дома перед рабом, в конце концов… Пылая до кончиков ушей, Марк быстро натянул на себя едва высохшую одежду и вернулся к скале, избегая смотреть в глаза Эски. Тот улыбался. -Чистюля ты, римлянин. Не боишься подхватить ту же заразу? -Ты меня вылечишь, бритт. Своим вонючим варевом. После него я долго не захочу болеть. Эска засмеялся, кашлянул и сплюнул розоватую слюну. -Я бы переночевал здесь, Марк. Сил ехать у меня нет, скоро ночь, а тут, судя по всему, нам с тобой неплохо жилось всё это время… -Пойду соберу дров, — сказал Марк, отворачиваясь, чтобы не видеть этой светлой улыбки, этих странных серых глаз, в которых плескалось нечто большее, чем простая благодарность за спасение. Он бродил по лесу, собирая хворост, чутко вслушиваясь в звуки надвигающейся ночи, и думал об Эске. Он вообще последнее время не мог думать ни о ком и ни о чём другом, бритт стал для него наваждением, навязчивой мыслью, свербевшей в мозгу, ощущением тепла, угнездившегося в сердце. Марк думал об Эске — о том, как они вернутся домой, в Калеву, через каких-нибудь два дня, как отоспятся на чистых постелях и вдоволь наедятся самыми изысканными блюдами, которыми потчуют в доме Аквилы, а потом… потом Марк проводит Эску до ворот города и выпустит в мир, где ему, римлянину, свободному гражданину, стиснутому рамками своей пресловутой свободы, места нет, не было и никогда не будет. От этой мысли хотелось выть. Он вспомнил сон — тот самый, недавний, с золотым орлом в вышине, который видел то, чего Марк и представить себе раньше не мог. Он замер, закрыв глаза и прижав к груди вязанку хвороста, чувствуя, как недостойное возбуждение ползёт вверх по его напряжённым бёдрам, охватывает тело, заставляя почти что стонать в голос. Он не мог представить себе Эску полностью, с головы до кончиков пальцев ног — бритт угнездился в его воображении урывками: вот прядь волос, смеющиеся глаза, тонкие сильные пальцы, царапина на груди, на бедре, плавный изгиб худой, но сильной спины, выпуклые камешки позвоночника, улыбка, которая слепит как луч солнца в кромешном мраке дикой ночи. Не объять взглядом, не обнять руками — облик ускользает, желаемое принимается за действительное с той лёгкостью, которая отличает безнадёжно влюблённых. Марк застонал и чуть не уронил хворост. Осознание того, что действительно происходит между ними, обрушилось на него подобно метко разящей молнии Юпитера. Это было ужасно. И прекрасно. Недостойно и… до невозможности притягательно. Бормоча имя Эски, Марк как в полусне добрался до поляны. Бритт дремал, укрывшись плащом, и открыл один глаз, когда римлянин начал сооружать костёр. С минуту понаблюдав за вознёй Марка, Эска кашлянул, привлекая внимание, и, неловко опираясь на руку, попытался встать. Марк тут же подошёл, помог подняться, и бритт полной грудью вдохнул стынущий воздух. Вдохнул — и не закашлялся. Поднял на Марка радостный взгляд: -Марк, я, кажется, выкарабкался. -Угу, — римлянин улыбнулся, молясь, чтобы Эска не догадался, какие бури свирепствуют в его душе. — Я тебе сейчас еще твоего варева дам, выпей, чтоб уж наверняка. -Марк, — Эска улыбнулся, ослепительно, светло, так, что у Марка закружилась голова и он едва не упал. Пришлось опереться на скалу, хоть и выглядело это подозрительно: по сравнению с сильным, крепким и плотным Марком бритт ничего не весил. — Марк, я благодарю тебя. Ты в очередной раз спас мне жизнь. Я в долгу. Снова. Он ронял банальные фразы, не задумываясь, а римлянина трясло. Он готов был ударить проклятого бритта, чтобы тот заткнулся и перестал пороть чушь. В конце концов Марк выдавил из себя: -Не говори ерунду. Если бы не твои знания, ты бы сейчас, наверное, лежал на погребальном костре. -Ты похоронил бы меня по вашему обычаю? — весело поинтересовался Эска, плотнее прижимаясь к боку Марка, чтобы согреться. Марк помолчал. Потом сказал: -А ты как думал? Оставил бы волкам? -И ты оплакал бы меня? Произнёс речь, наподобие той, что сказал тогда, над телом Герна? -Прекрати глумиться! — разозлился Марк, отстраняясь. — Ничего святого для тебя, варвар! Глаза Эски потемнели. -Если ты забыл, тогда я почтил память и своего отца… Оба замолчали. Потом Марк, злясь на себя и на бритта одновременно, мрачно сказал: -Хочешь услышать, что бы я сказал над твоим телом? -Сгораю от нетерпения. -Я бы сказал, — тяжело проговорил Марк, — что здесь покоится единственный друг, сердце которого открылось навстречу моему, тот, кто, пусть и пошёл против воли своего сердца, до последнего вздоха был рядом со мной, кто помог мне вернуть честь моего рода, честь Девятого легиона, кто, обернувшись предателем для меня, стал моим покровителем, тот, кто неоднократно спасал мою жизнь и принимал взамен свое спасение, тот, кто стал… для меня… ближе… чем… Он не договорил и, набрав в грудь глоток воздуха, прижался губами к изумлённо приоткрытому рту Эски. Пропади всё пропадом, мелькнула и тут же пропала мысль, умчавшись в водовороте безумных, страшных, волнующих ощущений. Смутно он почувствовал, что Эска отвечает на его поцелуй, что рука его судорожно сжимает его плечо, жёстко, крепко, словно опасаясь, что ускользнёт. Они вцепились друг в друга, ладонь Марка стискивала затылок бритта, прижимая его лицо к своему, не давая увернуться, глотнуть воздуха, хоть что-то сказать… Эска был первым, кто резко, словно стряхнув наваждение, отвернул голову, отпрянул, закашлялся и опустился на землю, обхватив себя руками. Марк растерянно смотрел на него, губы саднили, во рту чувствовался слабый привкус крови. Эскиной крови. Он был близок к тому, чтобы наброситься на бритта снова, и только остатки военной дисциплины позволили ему удержаться. -Прости меня, — снова глупо и тихо выговорил он, глядя на спутанные волосы Эски. -Переживу, — усмехнулся тот, после паузы, недолгой, но тяжёлой. Марк видел, как дрожат плечи Эски, слышал, как рвётся его дыхание, и хотел верить, что бритт еле сдерживает себя. Как он сам. Для верности Марк отступил к скале и вжался в неё спиной, моля богов, чтобы из камня выросли руки и втянули его в серую твердь. -Я не знаю, что на меня нашло, — проговорил он, уставившись в землю. — Я… я никогда… — Он смешался, запнулся, покраснел до ушей и ударил кулаком по скале — со всей мочи, не понимая, как выразить тот кошмар, который клубился в его душе. Эска гибко поднялся на ноги, сам, и чуть пошатываясь, направился к нему. Марк заметался в панике, но позади была скала, справа и слева — густой кустарник, под ногами — к сожалению, не бездна, а впереди, высвеченный лучами закатного солнца, приближался стройный силуэт бритта. Римлянин закрыл глаза. Тёплая рука скользнула по его плечу и сжала его. Вторая ладонь легко прошлась по щеке, легла на затылок и мягко нажала, понуждая Марка склонить голову. -В нашем племени был обычай, — прошептал Эска в стиснутые губы римлянина, — в день, когда мальчик становился мужчиной, он, вооружённый одним ножом, уходил в лес… на три луны. За это время он должен был убить трёх животных — сову, зайца и молодого оленя. Ножом. Один. Догнать, перехитрить, убить. Чтобы крылья, быстрые ноги и отвага большого зверя переселились в его сердце. Если ему удавалось это сделать, он возвращался в племя с тремя шкурами, гордо подняв голову, и получал из рук старейшины ожерелье воина. Если же нет… — Его дыхание прерывалось, в нем еще чувствовался аромат крови, смешанный с острым запахом лечебных трав, — если он оказывался недостаточно ловок и не мог убить всех троих, его принимали в племя на правах отверженного, его целый год преследовали насмешки, пока он вновь не получал право доказать то, что он мужчина. Так продолжалось три года, и если… если он все же не мог справиться с заданием, его изгоняли из племени. Навсегда. У Марка кружилась голова от близости бритта, от его размеренного, мягкого шёпота, который, подобно тёплому покрывалу, обволакивал и нежил тело римлянина. Эска придвинулся еще ближе, практически прижавшись к Марку всем телом, его руки с неожиданной силой впечатали римлянина в холодный камень, их лбы соприкасались, взгляды растворялись один в другом. -Зачем… зачем ты мне это рассказываешь? — прошептал Марк. -Чтобы ты знал, что я не сумел… не смог тогда убить одного. Самого важного, большого. Сильного. Я… сплёл из ветвей силки, в которых олень запутался, упал и не смог подняться. Я подошёл к нему с ножом — он… смотрел на меня спокойными глазами, в которых бился страх смерти, где-то глубоко, но он не терял достоинства, гордости, своей животной… чести. Я занёс нож… Марк глубоко вдохнул и закрыл глаза. Голос звучал в его голове, в его сердце. -Я занёс нож и… опустил его. Я не смог. Я никогда в жизни не видел оленя так близко — и никогда ещё жизнь кого бы то ни было не зависела от моего решения. Я перерезал его путы, и он легко вскочил на ноги. Мы смотрели друг другу в глаза еще мгновение, после этого он развернулся и почти бесшумно скрылся за деревьями. А я… -А ты… — пробормотал Марк. -Я не стал возвращаться в племя. Истёк последний срок, и я ушёл — сразу, не оглядываясь. И я вспоминал взгляд того оленя — в тот миг, когда я даровал ему жизнь. Я до сих пор помню его. Когда смотрю в твои глаза. Марк застонал и отвернул голову в тот момент, когда губы Эски скользнули по его щеке. Ещё ближе, ещё теснее. Шёпот щекотал ухо, от лёгкого дыхания бежали мурашки. -Сейчас то же самое. Я стою над тобой, римлянин, с ножом в руке — а ты боишься смерти, но не молишь меня о жизни. И пусть я безоружен, а твоей жизни не грозит ничто, ты боишься, что то, что происходит с нами, окажется хуже гибели. Я не говорю о… нравах, которые знакомы тебе. Я говорю о чести, которую ты страшишься потерять, если поддашься. О свободе, которую утратишь, если… ответишь мне. Ты боишься сам себя, Маркус Аквила. Потому что не знаешь, что делать. -А ты… — Марк повернул голову и упёрся взглядом в серые глаза бритта, — ты знаешь, что делать? -Знаю, — легко улыбнулся Эска, отступая на шаг и стягивая через голову рубаху. — Освободить тебя. Орёл парил в слепящей синей выси, высматривая добычу. Под ним расстилался лес — чёрный, угрюмый, в котором, словно лоскуты стёганого одеяла, были разбросаны островки зелёного мха, яркие пятна трясины, серебристая стёжка реки, впадающей в прозрачное озерцо. Взгляд его золотистых глаз равнодушно скользнул по тем двоим, которые лежали на расстеленном плаще, сплетясь в жадном объятии, не отрывая пересохших губ друг от друга, отвлекаясь лишь на мгновение — чтобы перехватить глоток воздуха между исступлёнными поцелуями. Орёл парил — всё дальше и выше — пока лес не превратился в тёмную точку на горизонте, а где-то далеко внизу появилась узкая серая лента Адриановой стены.