Сверкающие глаза

      Было больно. Не физически – душевно больно. Больно расставаться с Цитаделью. Понимать, что теперь в самые ближайшие полгода Отряд не сможет вернуться на эту станцию. Габриэлла смотрела на экраны, транслировавшие процедуру отлёта Отряда и едва сдерживала слёзы. Впрочем, не она одна. Даже мужчины – инженеры и техники – и те, скажем так, нервничали. Стоянка, годичная стоянка у Цитадели и на Цитадели подошла к концу. Отряд уходил в Солнечную систему. Впереди был Марс, впереди были бои с Жнецами у Марса, у Земли… А потом, потом, вполне возможно, удастся прорваться в Тёмный Космос, где постараться, надо просто постараться и сделать всё возможное, чтобы положить конец этой расе полумашин, креветок, этой расе Жнецов. Это будет… сложно, тяжело, дорого и очень больно.       Габриэлла понимала, что Адамс сделал ей послабление режима, разрешив присутствовать в Инженерном отсеке во время отлёта. Чаквас на него так посмотрела… Если бы взгляд способен был испепелять – от главного инженера фрегат-крейсера осталась бы кучка пепла. Но и без этой способности было… страшно. Да, Карин была недовольна. Она не хотела рисковать, никак не хотела рисковать ни самой Габриэллой, ни её детьми.       После того, как силуэт и даже контуры станции растаяли в туманной мгле, Габриэла, кивнув Адамсу, вышла из Инженерного отсека. Чаквас неугомонна – прислала на инструментрон сообщение с требованием, чтобы Дэниэлс пришла в Медотсек. Ясно, предстоят если не анализы, то медобследование, а у Чаквас любой медконтроль – это от получаса и дольше. По-иному она не может. Да, наверное, и не нужно-то по-другому.       Быть беременной Габриэле смертельно надоело. Да, риск серьёзных проблем ушёл. Да, всё было более-менее по-прежнему в порядке. Но живот… тяжесть его если не гнула, то уж точно прижимала Дэниэлс к палубам и трапам лучше любой установки искусственной гравитации. Еле-еле Габриэлла дождалась момента отлёта.       - Заходи, Габи. – как всегда, всесведущая Чаквас встретила её на пороге кабинета. – И чего ты так пристально измеряешь свой живот – когда взглядом, а когда лентой? – врач подошла к настенным экранам, нажала несколько сенсоров. – Вот, посмотри, у этих женщин – двойни, как ты уже хорошо знаешь, а их животы – в полтора раза больше, чем у тебя. Природа, знаешь ли, нас не спрашивает.       - Карин, я просто… устала. – сказала Габриэлла, укладываясь на полку и понимая, что через несколько секунд вокруг неё будут стенки жерла диагностического медсканера. – Вот устала… смертельно устала.       - Это – хорошо, что ты устала. – услышала Дэниэлс голос Чаквас. – Скоро родишь. У тебя уже сроки подошли. Так что… Где-то в течение декады разродишься.       Так и произошло. Через четыре дня Габриэлу на каталке доставили в медотсек, а ещё через несколько часов она уже была в родзале.       - Карин… - выдохнула Дэниэлс, опрокидываясь навнзичь на стол-кресло. – Кэннет…       - Предупреждён. – Чаквас кивнула Хлое, та переключила режимы на деке с медицинской диагностической аппаратурой. – А вот и он. – она взмахом руки поприветствовала вошедшего в родзал Кеннета, уже облачённого по всем правилам в стерильную одежду. – Кеннет, возьмите подругу за руку. Порядок вы знаете, так что – приступайте.       Кэннет кивнул, понимая, что в такие минуты с Чаквас спорить не просто бесполезно – опасно. Поэтому он молча приблизился к лежавшей навзничь Габриэле, взял её за руку и Дэниэлс вдруг почувствовала себя немного, самую малость, но спокойнее. Очень даже спокойнее. И это спокойствие… стало увеличиваться.       Несколько часов… и Габриэлла искренне, вот совершенно искренне пожалела, что сейчас у неё нет никаких физических сил, достаточных для того, чтобы встать перед Карин и Хлоей на колени. Обошлось без кесарева. Без этого уродливого шрама, без этого косого шва на животе. Обошлось. Очнувшись от лёгкой дремоты, скрадывавшей почти любые неприятные ощущения – куда там боли – о ней и речи не было – Габриэла только успела поцеловать, прижать к губам руку Чаквас, глядя на три «кокона», в которые медики уже «замотали» её деток – дочку и двух сыновей.       Кэннет целовал её и она целовала его. Несколько минут, долгих приятных минут они целовались, пока медики делали своё дело.       - Похудели вы, мамаша. – пробурчала добродушно Чаквас, оборачиваясь от столика, где лежали младенцы. – Набрали семнадцать килограммов, потеряли после родов четырнадцать. Цените, Кэннет, ваша подруга поправилась на три килограмма. И эти килограммы ей очень понадобятся – у деток, по всей видимости, прекрасный аппетит и очень скоро вы, родители, в этом убедитесь наглядно и на практике.       - Сколько-сколько? – прошептала Габриэла, не особо надеясь, что Кэннет уловил, что сказала Чаквас.       - Три килограмма, Габи. Всего лишь каких-то три килограмма. Всё равно ты осталась красивая и стройная. Самая лучшая. – Кэннет наклонился и поцеловал Габриэллу, в губы поцеловал. И ей стало так приятно и тепло, что она ответила на поцелуй.       - Всё, всё, родители. – к ним подошла Хлоя. – Сейчас мы отвезём вас в палату… Деток мы пока отвезём в реанимацию…       - Куда-куда? – встрепенулся Кэннет, ощутивший, как напряглась Габриэла, попытавшаяся даже подняться на локтях.       - В реанимацию, для обязательного наблюдения. Они родились с хорошим для тройни весом – два килограмма плюс-минус триста граммов. Каждый ребёнок, замечу. Каждый. Пока они там пробудут несколько суток, а там посмотрим. Если проблем не будет – они переедут в палату…       - Для недоношеных. – прошептал Кэннет. Хлоя кивнула:       - Именно. Нагуливать вес. – сказала врач.       - И сдавать всевозможные анализы. – продолжила Габриэла мысль Мишель.       - Именно. Вас, кстати, Габриэлла, анализы тоже коснутся. Так что расслабляться вам нельзя уж очень.       - И без того – спасибо ещё раз, Карин.       - Пожалуйста. – сказала врач, соглашаясь с тем, что благодарить её и других медиков сейчас и сегодня действительно чете Дэниэлс-Донелли есть за что. – В палату.       Медсёстры доставили Габриэлу в палату, а вечером, через несколько часов она прокралась, сгибаясь в три погибели – всё же после родов прошло слишком мало времени – в детскую реанимацию, где, как и сказали врачи, разместили всех троих деток. Глядя на них сквозь прозрачные стенки защитных колпаков, Кэннет обнимал Габриэлу и она ощущала – он так же, совершенно так же как и она не в силах оторвать взгляд от своих детей. Первенцев. Сразу троих детей.       Конечно, на инструментроны Габриэлы и Кэннета уже поступили поздравления почти от всех отрядовцев. Читать эти строки было невыразимо приятно – времени на чтение как раз хватило до того момента, как, пообедав и поужинав, Габриэлла и Кэннет прокрались в палату детской реанимации, смутно осознавая, что не будь на то согласия Чаквас – не видать бы им обоим своих деток иначе, как на экранах.       Два с половиной часа они не могли наглядеться на сыновей и дочку. А потом Кэннет осторожно поддерживая, сопроводил Габриэллу в палату, подождал, пока она ляжет и устроился рядом в кресле. Устроившись поудобнее, Габриэла заснула, понимая, что эту ночь Кэннет проведёт рядом с ней. Первую ночь родительства. Настоящего, полного родительства. Хоть и говорили медики, что посетить детей можно будет только на вторые сутки, но разве что-то могло остановить Кэннета или тем более Габриэллу?! Никогда, если дело касалось их детей. Долгожданных, желанных и родных детей. Троих детей!       Конечно же, когда через несколько дней – а куда денешься, разлёживаться в палатах некогда – места нужны новым роженицам – Габриэлла с дочкой на руках и Кэннет с сыновьями на руках выходили из медотсека, их обступили практически все свободные от вахты нормандовцы. Её поздравили Андерсон и Шепард с Адамсом. Они потом, минуту спустя, поздравили и Кэннета. Тот так мило смутился, взглядом указав на Габриэлу, что та против стремления сохранить серьёзность, широко и свободно довольно улыбнулась и в этот момент вспыхнули софиты – Оливия сделала несколько снимков.       Киборгесса вручила молодым родителям ридеры со снимками и роликами, запечатлевшими роды и послеродовой период. Личная информация. Только некоторые снимки с согласия Габриэлы и Кэннета Оливия выложила в общий доступ. Остальное принадлежало только им двоим и их детям.       Хорошо, что каюты Кеннета и Габриэлы были рядом. Всегда были рядом. Деток, конечно же, Габриэла забрала к себе. Кэннет не возражал – понимал, что они должны были быть рядом с мамой круглосуточно. А Габриэла…       Первая неделя для неё прошла как в тумане. Она это точно ощущала. Да, она забрала детей к себе, знала в общих чертах, с чем придётся столкнуться, но… Наверное, хорошо, что у них нет семейной каюты. Квартира, семейная квартира осталась на Цитадели, которая вот-вот окажется под осадой. Вывезли, конечно, из семейной и личных квартир на борт фрегата всё, что смогли, но… жалко было оставлять и налаженный быт и знакомых… Трудно было расставаться. А тут…       Когда кричат сразу трое новорождённых, Габриэла поневоле впадала в какой-то транс, часто не зная, куда бежать и что следует делать. Какое там высокоорганизованное воспитание – она и про пустышки-то не сразу вспомнила.       Любое «уа-а-а-а», раздававшееся в районе кроваток Габриэле неизменно говорило только об одном: с детьми – всеми троими – происходит что-то очень страшное. Скорее всего, они – при смерти. Часто ей казалось, что даже если дети ничем не больны, то они рискуют однажды просто лопнуть от собственного истошного крика.       Да, родившая женщина вроде бы освободилась от бремени, но Габриэла через считанные часы уже понимала – бремя просто изменило свои характеристики и внешний вид. Да, приятное бремя, ничего не скажешь, но часто она ловила себя на ужасной мысли: она совершенно не знает и не понимает, что с этими тремя гномами делать. И если это не знает и не понимает она, их мать, которая выносила их и родила, то что же требовать от Кэннета? Он-то отец, но отцовские чувства не являются врождёнными, они постепенно развиваются и прошло слишком мало времени с момента появления малышей на свет, чтобы она, их мать, могла что-то всерьёз потребовать от Кэннета. Он ведь… он ведь работает, а она вроде бы освобождена от вахт и работы в Инженерном отсеке.       Освобождена. Если бы не присутствие Кэннета, если бы не его помощь, простая, незатейливая… Габриэле было бы намного тяжелее. А так, хоть как-то удавалось справляться. Сдерживаться Дэниэлс удавалось не всегда – она часто обнаруживала себя рыдающей от собственного бессилия почти что в унисон с детьми. Кэннет, глядя на Габриэллу и орущих детей, только и говорил: «Не переживай, Габи. Они так развивают лёгкие». Ага, лёгкие. Тяжесть, даже приятная, остаётся тяжестью.       Дни полетели со всё увеличивающейся скоростью и Габриэла, отмечая, что корабли Отряда пробиваются к Марсу, обходя районы, где концентрировались значительные силы Жнецов, чувствовала, что ей становится немного, но легче. Да. Дети плакали. Но ведь плакали-то они не только у неё. Плакали и другие новорождённые дети у других женщин. После того, как Габриэла покинула Медотсек с детьми на руках, там родились ещё несколько двоен и даже одна тройня. Так что теперь коридоры боевого фрегат-крейсера регулярно оглашались детским плачем, воплями, криками. По-разному бывало. Но, удивительное дело, женщины фрегат-крейсера справлялись. Потому что… потому что им помогали их мужья и все другие нормандовцы. Да и волговцы не забывали – на борту разведкрейсера было предостаточно молодых мам, уже поднабравшихся опыта и с радостью делившихся им с менее уверенными в себе «коллегами».       Со временем Габриэла и Кэннет научились жонглировать тремя детьми как заправские циркачи. Они оба понимали – очень многие моменты неугомонная Оливия снимает на видео или просто фотографирует. Но зато как было приятно рассматривать потом эти снимки на большом настенном каютном экране, держа в каждой руке по младенцу, а одного удерживая на коленях!       Габриэла вспомнила и заново выучила наизусть все хоть как-то знакомые ей детские песни и по полдня проводила на кровати с детьми, изо всех сил стараясь петь не слишком фальшиво. Ей нравилось, что в этом форменном балагане дети иногда даже засыпали – все трое засыпали почти одновременно, но, как отмечал Кэннет и Габриэла с ним не могла не согласиться – не было оснований для несогласия – чаще дети просто таращились на свою маму, принимаясь орать сразу, как только она выпускала их из рук просто для того, чтобы получить наконец возможность заняться чем-нибудь другим.       Ей приходилось почти ежеминутно придумывать что-нибудь доселе для неё самой невиданное, чтобы справиться с тремя детьми двумя руками. Хорошо ещё, что ей не задавал никто из нормандовцев – да и из волговцев тоже – обычные вопросы о том. как же она справляется, кто ей помогает и спит ли она при такой нагрузке вообще. Габриэла обрела твёрдую уверенность в том, что не справиться может только тот, у кого есть возможность не справиться. Любая мыслимая и немыслимая возможность не справиться. Если же создастся ситуация, когда не будет иного выбора, кроме как справиться – придётся справляться.       Да, ей помогал Кэннет, ей помогала Оливия, ей помогали другие нормандовцы. Помогали. Но всё же основная нагрузка приходилась на неё. Потому что надо было помочь детям выжить и выжить самой, надо было прибраться, приготовить хотя бы ужин для себя и для Кэннета, а также неплохо бы сохранить свою внешнюю красоту, а если получится – то и развить её, чтобы Кеннет уж совсем не ощущал себя брошенным и забытым.       Несколько недель, кружным путём Отряд шёл к Солнечной системе. Приходилось долгими сутками идти под маскировкой, в режиме полного радиомолчания, задраившись по полной программе. И Габриэла, и другие молодые мамы понимали – командование Отряда делает всё, чтобы раньше времени не подставлять корабли, экипажи, команды под необходимость участия в боевых действиях. Если сейчас начать стрелять по шныряющим тут и там патрулям и разведкораблям Жнецов и их пособников – путь до Марса растянется на долгие месяцы без всякой гарантии, что когда-нибудь красная планета покажется на экранах корабельных сканеров ближнего действия.       Габриэла была счастлива. Она возилась с детьми, забывала иногда поесть, поспать. Но она была рада. Она полностью реализовала себя – у неё было трое детей. Ей теперь не придётся три года ходить беременной. У неё уже – тройня. И она знала, чувствовала, видела, как рад и счастлив Кэннет. Да, он продолжал работать, брал на себя и её вахты и её дежурства. Взаимопомощь. Обычная взаимопомощь, но как же она приятна. Зато Габриэла поняла, насколько всё же она поступила правильно, пройдя реальный, большой курс молодого бойца. Теперь она видела, что организовать жизнь и быт столь многодетной семьи можно только на принципах, которыми руководствуется армия.       Теперь всё в жизни Габриэлы, Кэннета и их деток было подчинено строжайшему расписанию. Оба родителя понимали, что любое нарушение этого расписания, этого порядка неминуемо повлечёт за собой только хаос. Этого допустить было ни в коем случае нельзя. Марс приближался, значит, скоро Отряд вынужден будет, должен будет вступить в бой и расслабляться нельзя будет нигде и никоим образом.       Армейская дисциплина спасла Габриэлу и Кэннета от перенапряжения и выгорания. За каждым из родителей были закреплены чёткие обязанности, каждый – и Кэннет и Габриэла – при необходимости может подменить другого. Кэннет с удовольствием, например, купал детей и возил их в коляске по коридорам фрегат-крейсера. А что – пусть привыкают. Теперь и у Габриэлы есть свои дети, рождённые на борту боевого военного корабля. В военное время, кстати. В самое что ни на есть военное время. Кэннет шутит, что прогулки с детьми по кораблю вполне заменяют ему посещение тренажёрного зала. И это, как убеждалась раз за разом Габриэла, было действительно так – попробуй, потолкай по вполне себе широким коридорам боевого корабля, иногда даже в горку, иногда даже с небольшим уклоном двадцатикилограммовую коляску – три посадочных и спальных места – с тремя детьми общим весом ещё в восемнадцать килограммов. Тридцать восемь – сорок килограммов и никакого лишнего жира!       Детям воинская дисциплина и армейский порядок определённо нравились, хотя и Габриэла и Кэннет формально не были военнослужащими. Габриэла, встречаясь с подругами, шутила, что очень скоро её дети и на горшок будут высаживаться без всяких возражений. Те согласно кивали – почти каждая из них смогла убедиться в справедливости этого мнения на собственном богатом опыте, а те, кто ещё не убедился – что-ж, у них было многое впереди.       Да, помощники у Кеннета и Габриэлы были. Немногие, но были. А как иначе? У всех – работа, у всех – служба, у всех – обязанности. Самые разные обязанности. Часто приходилось справляться самим, часто – в одиночку. Отсутствие помощников разом, как убеждалась Габриэла, отсекало любые возможности тратить время на переживания о каких-нибудь пустяках. Если дети бодры, румяны и стабильно набирают вес, значит мама и папа всё делают правильно.       Да, Габриэла очень часто сутками не покидала каюту. А уж пройтись бесцельно по кораблю… Это было сродни получению путёвки на курорт на двое суток выходных дней. Редко это было. Очень редко. Габриэла научилась преодолевать расстояние до медотсека, столовой и инженерного отсека со скоростью, заставлявшей каждый раз думать о том, что телепортация – не бред обкурившегося фантаста. Хорошо ещё, что Кэннет использовал любую возможность, чтобы подменить её у кроваток, а то и причёску подправить или новую причёску сделать - для Габриэлы это было бы просто несбыточной мечтой. Она ведь так хотела по-прежнему быть для Кэннета самой красивой, привлекательной, таинственной…       Отряд прорывался к Марсу, а Габриэла неожиданно увидела, как из орущих «батонов» её сыновья и дочь превратились в маленьких человечков, которые, оказывается, уже способны общаться с ней и с Кэннетом, улыбаться друг другу и родителям, менять интонацию крика в зависимости от настроения. Трое детей постоянно доказывали родителям, что для них нет ничего невозможного. Первый год жизни троих первенцев начался и всё чаще Габриэла и Кэннет ловили себя на мысли, что дети – это очень весело. Они придают смысл жизни, высший смысл жизни взрослым людям, взрослым разумным.       Наступил день и Габриэла представила детей нормандовцам и волговцам, пройдя по всему кораблю с дочерью на руках. Сыновей нёс на руках Кэннет. Счастливый и улыбающийся. Все нормандовцы приняли детей, все. Без малейшего исключения. И теперь в каюту к Габриэле часто заходили турианцы, саларианец, Явик, Оливия. Все они с радостью и подолгу общались с детьми. И Габриэла чувствовала, что её дочь и сыновья – счастливы. У них будет жизнь, непохожая на ту, какую вели Габриэла и Кэннет. К этой жизни им, их родителям, придётся привыкать, приноравливаться, адаптироваться. Обнявшись, Габриэла и Кэннет наблюдали, как тетёшкается Оливия с девочкой и как турианцы осторожно носят на руках мальчиков. Дети будут расти, развиваться, жить в многорасовом окружении. В окружении, которое является теперь совершенно обычным. Обитатели Галактики воевали с оккупантами-Жнецами за то, чтобы дети всех рас, известных ныне в Галактике, имели возможность свободно и спокойно жить, развиваться, совершенствоваться. Жизнь должна побеждать смерть. Тем более – разумная жизнь.       Марс приближался. На картах уже просматривались форпосты Солнечной системы. Отряд готовился к боям.