Сверкающие глаза

      - Боюсь я, Кари, – тихо сказала Бенезия, когда вышла за калитку подворья, намереваясь возвратиться на корабль. – Вот боюсь и всё. Он… даже не знаю…       - Он – любит тебя, Бена. Просто любит. – Карин, шедшая рядом с матриархом, чувствовала, какое смятение царит в душе спутницы, но оставалась спокойной. – Если бы не любил – дело другое. А он – любит. И потому… вы поймёте друг друга правильно. Остальное… приложится.       - М-м-м. Возможно, – протянула матриарх. – Ночи тут… тёмные.       - Вокруг – жизнь. Здесь ночь – понятие очень относительное, – улыбнулась врач, прислушиваясь к докладу вахтенного по наушному спикеру. – Явик ушёл к озеру, а Шепард… Он – рядом. Здесь есть что-то вроде поляны, он решил присесть близко к её границе. Вахтенные убеждены – он сейчас смотрит на небо.       - Мечтает? – кисло усмехнулась матриарх.       - Возможно. Как по мне, так он – в очень значительной степени – романтик. Когда такое возможно проявить, конечно, – уточнила Чаквас.       - А всё остальное время – он строгий и требовательный, очень знающий старпом и умелый опытный воин, – продолжила матриарх. – И что мне теперь делать?       - Если бы такой вопрос задала мне моя, ровесница, я бы ей ответила, Бена. Но тебе-то не тридцать и не сорок лет. – Карин ступила с грунтовки на просёлок, фонари стали светить тусклее – селение оставалось позади.       - Я после того, как побывала в хаскоподобном состоянии… - помедлив, сказала Бенезия, - не знаю, сколько мне теперь лет. А когда он рядом… Я вообще чувствую себя… очень резко помолодевшей.       - Вот и используй это, Бена, – сказала Чаквас. - Иди к нему и… побудь с ним. Он будет рад. Ты сама знаешь, что ему пришлось пережить за последние часы, потому… сумеешь всё правильно сделать.       - Уверена? – Бенезия посмотрела на спутницу чуть искоса.       - Убеждена, Бена, – кивнула Чаквас. – Отношения двоих разумных есть отношения только двоих разумных. И Шепард – лучшее, что есть у нормандовцев. Он достоин тебя, Бена, если тебе интересно моё мнение на этот счёт. А остальное – решать только тебе и ему. Иди, – с этими словами Чаквас легонько подтолкнула азари в спину по направлению к неприметной тропке. – Ты здесь ходила, дорогу знаешь. Иди.       - Иду, – вздохнула матриарх, подчиняясь желанию своей спутницы и сворачивая на тропинку, еле заметную в сгустившемся полумраке. Лёгкие мягкие ботинки совсем не сковывали ступни. Азари чувствовала малейшие неровности. Ей нравилось, что под ногами – не металл, не пластик, а земля. Обычная земля большой, приветливой к разумным органикам планеты.              Шепард сидел на траве, привычно скрестив ноги по-турецки. Наслаждался видом звёздного неба. Ночь вступила в свои права, свет поселковых фонарей не мешал, не превращал черноту в какое-то молоко, в котором терялись светлячки звёзд, потому смотреть вверх, на «купол» было интересно. Иногда слышались всплески воды – живность в озере снова и снова обозначала своё присутствие. Шелестел ветер в хитросплетениях ветвей и листвы деревьев и кустарников. Гнетущей, кладбищенской тишины не было. Это ночное многоголосье радовало Шепарда, освобождало его душу от остатков той тяжести, какую он ощущал там, в нижних уровнях залов анабиозных саркофагов.       Протеане понесли большие потери. Очень большие.       Таэла… Хоть она и командир, и офицер, и воин, и пилот, она… Всё равно ей тяжело осознавать, что вместо почти полуторатысячного с небольшим отряда у неё осталось чуть больше сотни коллег. Да и те сейчас по понятным причинам не в лучшей форме: многие ранены, контужены, как минимум – травмированы. И все – напряжены, потому что… потому что никто не ждал пробуждения через столько лет. Пробуждения перед лицом новой схватки со старым, даже можно сказать – древним врагом.       Он, капитан ВКС Шепард здесь сидит, в тишине и в относительном покое, а Таэла, едва отдохнув несколько часов и подкрепившись, наверное, не ходит, а бегает по уровням огромной подземной базы. Проверяет, контролирует, советует, временами даже указывает и приказывает, но постоянно чувствует пустоту вокруг. База, насколько сумел понять Шепард, очень велика по размерам. Там минимум несколько тысяч воинов и гражданских с полным комплектом оснащения можно укрыть.       Теперь же всё это досталось сотне выживших разумных органиков. И теперь… Теперь всем, кто выжил, предстоит скитаться по Галактике. Скитаться, потому что… потому что надо сохранить хотя бы в относительной тайне факт возрождения расы протеан.       Да, Жнецы знают. Но у них – приказ, у них – программа. Они… уверены, убеждены, настроены – можно как угодно назвать эту установку: протеане будут побеждены, будут уничтожены вместе с нынешними разумными органиками, перешедшими Рубеж .       Пятнадцать рас. Расой – больше, расой - меньше, это в данном случае - не критично. Но рас - много и они все, эти расы - разные. Турианцы отличаются от азари, азари отличаются от турианцев, а люди, соответственно, отличаются и от азари и от турианцев. И для всех них Галактика – единый, общий дом.       Разумные органики хорошо научились играть словами и прятать за ними глубинную истинную суть и настоящий смысл. Многие разумные органики не чувствуют теперь за сказанными или написанными словами смысла и ничего, живут и даже благоденствуют. Даже если сидят на социальном дне и условно бедствуют.       Но ведь живут же! А впереди – война на уничтожение. С врагом, который раз за разом буквально и реально вырезал всю разумную органическую жизнь в галактике. Всю! Хотя, после того, как он, капитан ВКС Альянса, Джон Шепард, видел возрождение протеан, видел возвращение почти сотни древних протеан из анабиоза, из стазиса... Можно и усомниться в том, что раз за разом Жнецы уничтожали всю разумную органическую жизнь в галактике без остатка. Очень серьёзно можно усомниться.       Вот турианцы. До сих пор они ведут странные войны на дальних подступах к своей Иерархии с расами – разумными, полуразумными или неразумными – тут, можно быть уверенным, это также не критично – о которых в Совете Цитадели совсем ничего не знают. Не знают – и продолжают считать, что так и надо. Если там, на дальних подступах к границам своей Иерархии, турианцы реально применяют свои Флоты уже сейчас... Даже относительно слабая альянсовская разведка нет-нет, да и сообщит своим офицерам что-то интересное по этому поводу... То здесь, в Галактике, турианцы совершенно не стремятся показывать высокий класс военной и тем более – боевой подготовки.       Азари… Те ещё дипломаты. Прямо кот из имперского мультфильма. Кажется, его звали Леопольд. У этого кота, насколько помнил Шепард своё детдомовское детство, была любимая фраза: «Ребята, давайте жить дружно». Давайте, кто же спорит, что жить в мире и дружбе лучше, чем во вражде и войне, но… делать это тоже надо уметь. А Совет. В котором азари – матриархи и матроны играют не последнюю, а ключевую роль, едва сумел остановить Флот Иерархии, направленный Примархом к Земле. Едва сумел.       Иерархия вспомнила, что она состоит из воинов, которым вообще-то все эти дипломатические изыски, политесы и протоколы не нужны по определению. Не нужны. А её, военизированную насквозь Иерархию, одёрнули. Словно это какая-то шавка на тонком поводке. Жутко дорогая, маленькая, непрерывно лающая, потому что укусить никого ей не дают, хотя и намордника вроде бы не надевают, но всё же - шавка, если обратить несколько искажённое внимание только на внешний вид и на размеры.       Матриархат… Проблемная организация. Очень проблемная. Одни юстициары чего стоят. А если вспомнить об «ардат-якши», «демонах ночного ветра»… Как выражался один детдомовский приятель Джона, ставший руководителем частной охранной конторы где-то в Южной Америке, «туши свет, сливай масло». Если уж азари не могут справиться с такими вот порождениями своей же собственной расы, то… вряд ли они справятся со Жнецами. А тут ещё протеане объявились, которые к тем же азари очень даже мощно приложили руку. Так приложили, что заставили этих рыбообразных водоплавающих выйти на сушу, освоить биотику, прямохождение, психовоздействие да три десятка других особенностей подарили. По самым скромным подсчётам – три десятка, а сколько их на самом деле – наверное, даже в Матриархате не знают.       Земляне тоже хороши. Все свои проблемы, все свои заморочки они выставили не куда-нибудь, а в Большой Космос. Тут своих проблем хватает, а земляне добавили своих и... Такое варево образовалось, что не знаешь – то ли в отвал вылить всё содержимое котла, то ли как-то съесть, морщась и зажимая нос, даже микроскопическими дозами. Каждый разумный, конечно, выбирает по себе, но сейчас нужно единство, а его… нет.              Думая об этом, Шепард и не заметил, как поляна осветилась неверным, мятущимся, но знакомым бело-голубым сиянием. Глаза человека, привыкшие к темноте, без труда выделили ступившую на поляну, объятую биотическим свечением фигуру Бенезии. Сюда азари пришла не в своём строгом церемониально-ритуальном платье, а в простом комбинезоне. Впрочем, чему тут удивляться? Ей ведь надо тренироваться, надо восстанавливать биотику, надо работать над сохранением биотического потенциала. Возраст у Бенезии солидный, если не заниматься своим телом… можно очень быстро состариться так, что останется только умереть, потому что тело придёт крайне фундаментально в негодность. А негодное тело – не оптимальное вместилище для полноценной души.       Голова азари не покрыта, её не обнимает свечение. Несколько секунд матриарх стоит неподвижно, опустив руки вдоль тела. Голубоватые всполохи подсвечивают её фигуру. Комбинезон – самое лучшее облачение для такой тренировки.       О том, что азари тренирует свою биотику, Шепард знал – вахтенные доложили. Знал в деталях, как и положено старшему помощнику командира корабля. Как-то так получалось, что у него не было возможности посмотреть на тренировку матриарха, а вот теперь, сегодня, сейчас – получилось.       Азари, как мог судить Шепард, знала, что он за ней наблюдает, но не обращала на это сколько-нибудь заметного внимания. Она даже не поворачивала голову в его сторону, но старпом знал – она ощущает его присутствие. Наверное, почти так же, как он бы ощущал присутствие другого разумного. Бенезия тем временем просто разогревалась, прогревалась, входила в состояние, когда почти все ресурсы тела азари брошены на обеспечение нужд биотического потенциала.       Затем… старпом даже не понял, что именно произошло. Бенезия сорвалась с места. Несколько секунд по поляне двигалось только бело-голубое облако, в котором фигура матриарха едва угадывалась.       Только отточенная преподавателями Академии «Эн-Семь» способность при необходимости раскладывать в своей памяти быстрое движение любого объекта на отдельные фазы, буквально покадрово, позволила Шепарду понять, что Бенезия за эти несколько секунд выполнила каскад отлично отработанных движений. Здесь были атаки, блоки, отскоки… Трудно сразу перечислить всё, что вроде бы пожилая матриарх сумела вложить в несколько секунд поистине бешеного движения по поляне.       «Да, если с ней встретиться не на тренировке, а тогда, когда она действительно в боевом режиме, - подумал Шепард, наблюдая, как Бенезия «проявляется» совершенно в другом конце поляны. - Не факт, что против неё устоит космопех или спецназовец Альянса». Что-то подсказывало старпому, что против такого «каскада» не устоят и несколько весьма подготовленных и высококвалифицированных нападающих. При этом, двигаясь, азари не давала возможности зафиксировать на себе ни взгляд, ни прицел – всё происходило крайне быстро. Можно, конечно, было попробовать в боевой обстановке стрелять на свет и на звук, но… несколько секунд – попасть в матриарха можно было только случайно. А если она биотикой ещё способна отклонять заряды с траектории… то вообще ранить матриарха стало бы почти невыполнимой задачей. Если она с согласия Жнеца сохранила в себе такой потенциал… Можно было себе представить, насколько она была опасна, находясь в хаскоподобном состоянии. Настоящее разумное профессиональное оружие. Ей за восемьсот лет, а двигается – любая столетняя азари обзавидуется. Одно только скажешь – «матриарх» - и никакие другие пояснения и будут не нужны.              - Я только начала тренировки, Джон, – раздался совсем рядом голос Бенезии. Азари вышла из полумрака, садясь рядом с Шепардом на траву. – Потому не стремлюсь тренироваться долго. Здесь… хорошо, – помолчав, добавила матриарх. - Спокойно, свободно, простор. Можно, конечно, хорошо потренироваться и в трюме… но здесь - лучше, – она повернула голову к Шепарду, взглянула на него. – Особенно, если есть столь благодарные и очень подготовленные зрители, – она не стала улыбаться. – Сейчас, сегодня... Я… только опробовала свои силы… И мне… Мне страшно, поскольку я теперь очень остро осознаю, что могла натворить... И, скорее всего, творила… не раз… Действуя по указке Жнеца. Наверное, не только могла натворить, но и натворила. – Она, не обратив никакого внимания на повтор, замолчала, подняв взгляд к небу и замерев.       Глядя на её силуэт, на её лицо, едва читавшееся во мраке, на чуть блестевшие глаза, Шепард понимал, что она страдает. Страдает и настраивает себя на то, что ей придётся ответить за всё, что она натворила, не будучи в силах противиться воле Жнеца. Вряд ли Матриархат, вряд ли юстициары будут церемониться с Бенезией, когда она – одна или с дочерью - попадёт в пределы Азарийского Пространства.       Чиновникам нужно обеспечить результат, нужна обвинённая чуть ли не во всех смертных грехах матриарх. И Бенезия, чего уж там приукрашивать-то, отлично подходит на эту роль. Она будет унижена, она будет наказана, она будет уничтожена хотя бы морально, а Матриархат сможет пусть ненадолго, но предстать чистым, белым и ни в чём не виновным.       Если судебный процесс по делу Бенезии будет закрытым… и, учтя её возраст и состояние здоровья – ну не может быть такого, чтобы азарийские медики не отметили никаких ухудшений в её состоянии – она же не молодеет в конце концов-то… Всё равно Бенезию ждёт спуск на «социальное дно». Социальная, самая маленькая пенсия, почти подаяние, вспомощенствование, пособие по выживанию. Назови как хочешь, но для старшей Т’Сони это теперь - вполне вероятная перспектива. Сажать её куда-то в узилище… не будут. Или, если всё же посадят, то она… превратится в мученицу.       Её, если верить данным альянсовской разведки, искали сотрудники разведки Матриархата. Искали. Но - не нашли. И тогда её поисками занялись сподвижницы и последовательницы, которых у неё, одной из религиозных лидеров расы, было, конечно же, не так уж и мало. Пока она здесь, на Иден-Прайме… вряд ли её найдут. Какая-то информация может где-то проскользнуть, но вероятность того, что именно на эту информацию будет обращено должное внимание – ничтожно мала.       Она понимает, что её ждёт опала. Понимает, держит всё внутри. Страдает молча. Ничего не говорит, никак не показывает душевного волнения, душевного смятения.       Этот смертельно опасный для врагов танец по поляне… Только средство ненадолго ощутить себя свободной. Свободной от жестокости окружающего мира. От несовершенства восприятия, свойственного разумным органикам, не любящим копаться в деталях. Тех самых деталях, от которых очень часто, да что там часто – почти всегда - зависит выбор, а потом… потом успех этого выбора.       Она постарела. Сейчас, когда на её голове нет этой ритуально-церемониальной шапки, Шепард отчётливо, насколько позволяла ночная темнота, видел, насколько укоротились её головные отростки. Рисунок кожи стал ясно читаемым, крупные шестиугольники бывшей чешуи отмечались человеческим взглядом сразу, даже если не было необходимости подолгу приглядываться.       Только глаза остались прежними. Брови… Даже если они просто «наведены» чем-то вроде азарийской туши – всё равно они работают на создание целостного внешнего образа. Строгая, неприступная жёсткая матриарх. Да, пожилая. Но тут не только брови – они лишь выделяют и подчёркивают.       Бенезия стареет. Стареет сейчас – Шепард по памяти сравнивал лицо той азари, какую он вытаскивал из Жнеца, из той пилотской кабины… Хотя, какая там «пилотская» кабина… Так, бутафория сплошная. Чтобы Жнец-Наблюдатель, разведчик, полумашина, полусинтет допустил каких-то там разумных органиков к прямому управлению кораблём?!… Нет. И азари и турианцу он создал только иллюзию управления и власти. Лицо той Бенезии, лежащей на стене той пилотской кабины, было не в пример моложе, чем лицо матриарха азари, сидящей сейчас рядом Джоном Шепардом.       Бенезия постарела. И она торопилась, пыталась восстановиться. Возможно, она даже была рада тому, что ей официально разрешено вернуться к биотическим тренировкам. Возможно, она понимает, что и эти «тренировки на пленэре» она может проводить с согласия командования фрегата-прототипа. Она пыталась восстановиться, но, вероятнее всего, понимала, что не сможет преодолеть возраст полностью. И всё же она продолжает делать новые и новые попытки. Она не хочет сдаваться.       - Вы правы, Джон, не хочу. Не хочу сдаваться, – тихо сказала азари, опустив взгляд. Голова не опустилась, осанка сохранилась – гордая, прямая. – Я не читаю мысли, нет. Это, не знаю, к счастью или - к сожалению, мне… недоступно. Или, в чём я убеждена больше – малодоступно, – продолжала Бенезия. – Но сейчас я сдаваться не хочу. Не могу и потому – не буду. У меня есть дочь, я должна вернуться к ней. У меня есть Этита и я должна вернуть её в свою семью. Она… страдает, её эта общественная работа… ела поедом и, наверное, сейчас - тоже ест. А она ведь тоже… не молода. Я хочу вернуть её к себе и к Лиаре. Они должны пообщаться… как отец и дочь, – матриарх помолчала несколько секунд. – Я знаю, что меня ждёт. В общих чертах… и не в общих… Знаю. И пытаюсь, стремлюсь, стараюсь подготовиться к этому. Насколько это вообще возможно, – она снова сделала паузу, видимо, собираясь с силами. – Жизнь стандартна. В ней очень мало приятного, прекрасного, полезного. И очень, очень много… никакого. Слишком много. И это «никакое» топит всё. И - хорошее, и - плохое. Топит и мы, разумные органики любой расы, так и не успеваем за срок своей жизни понять, что же действительно такое «хорошо» и что же действительно такое «плохо». Потому вынуждены делать одни и те же ошибки, превращая единственную жизнь в шебуршение.       На этот раз молчание азари длилось дольше минуты:       – Я пока общалась с землянами, с местными жителями, с крестьянами, о многом подумала, Джон. Эти часы разговоров, эти часы общения дали мне очень многое. То, чего я не смогла бы познать, узнать, понять никаким другим образом. Я многое поняла о вас, землянах. Вы в считаные часы, дни, месяцы, годы часто вкладываете столько, сколько мы, долгоживущие азари… не можем вложить нередко даже в десятилетия. У каждой расы… своя жизнь и всё же она… очень похожа, потому что мы все живём в единой среде. В небольшой, очень небольшой Галактике, которая тоже когда-то родилась, сколько-то миллиардов лет, может быть - десятков миллиардов лет - проживёт, - азари подняла голову, вперив взгляд в чернеющее небо, - а потом… потом трансформируется во что-нибудь другое или… сольётся с другой галактикой. Даже тысяча лет перед такими масштабами – как вы, люди, часто говорите вслух и пишете – песчинка.       - Но это – наша песчинка… - тихо сказал Шепард.       - Бена. Просто Бена, – тихо ответила матриарх. – Я хочу для вас быть Беной. Так зовёт меня Этита и мне это сокращённое имя нравится. Полное меня… старит, – она чуть опустила голову, повернулась к Шепарду. – Пожалуйста…       - Хорошо, Бена, – согласился Шепард. Бенезия не стала улыбаться, её лицо осталось серьёзным, но старпом почувствовал – ей понравилось его согласие. – Тогда… зовите меня просто – Джоном.       - Обязательно. Особенно, когда вокруг почти никого нет, – обрадованно кивнула матриарх.       Несколько минут они молчали. Ночные звуки стали привычными, а темнота уже совершенно не давила, не пугала и не напрягала.       - Мы – не одни, – тихо сказала Бенезия.       - Знаю. Рядом с нами – девочка и мальчик. Дети уже давно наблюдают за вами, Бена.       - И за вами, Джон, тоже, – согласилась матриарх. – Можно считать, что они наблюдают за нами обоими, – она соединила пальцы правой руки в щепотку и зажгла маленький, слабенький биотический огонёчек. – Не прячьтесь, идите сюда, – она посмотрела в сторону кустарника. Послышалась возня, треск веток и к Шепарду и Бенезии осторожно приблизились пятилетняя девочка и четырёхлетний мальчик. – Садитесь, – азари взглядом указала на поросший травой земляной холм рядом с собой. Дети уселись, выжидательно посмотрев на азари. – Я вас не напугала?       - Нет, тётя Бена, – сказал мальчик. – Вы… вы настолько быстро двигались по поляне… Это все азари так… умеют?       - Не все, но многие, – сказала матриарх, улыбнувшись и увидев ответные улыбки на детских лицах. – Протяни руку ладошкой кверху, я тебе положу этот огонёчек. Он не жжётся, едва-едва тёплый, – она подождала, пока мальчик подставит руку и опустила биотический огонёк на детские пальцы. Шарик скатился в ладошку. Мальчик заворожённо уставился на маленькое чудо, спокойно лежавшее у него в руке и действительно, как видел Шепард, не обжигавшее нежную детскую кожу.       - Он… тёплый и совсем не страшный, – выдохнул мальчик. – И светит так мягко и приятно… Как сказочный фонарик.       Бенезия посмотрела на девочку, уловила её настроение и зажгла такой же огонёк в своей левой руке:       - Возьми, подставь ладошку, – мягко негромко сказала она. Девочка обрадованно протянула руку, ощутила, как шарик скатывается по пальцам, устраивается на ладошке и улыбнулась. – Они – живые.       - Живые, – почти одновременно сказали мальчик и девочка, не сводившие взглядов со своих светлячков.       Несколько секунд - и мальчик поднимает на азари озабоченный взгляд:       - А сколько они будут светить? – спросил он.       Шепард видел, что тот же вопрос готова озвучить и девочка.       Бенезия, вероятно, ждала этого вопроса:       - Часов шесть, – сказала она.       - До-о-лго, – девочка поднесла ладошку со светлячком к лицу. - И они будут светить только рядом с вами?       - Нет, – ответила матриарх.       - Хорошо, – мальчик повернулся к своей спутнице, а она заворожённо смотрела на игру биотического пламени, заключённого в тонкую оболочку «светлячка». – Красиво.       - Очень, – согласилась Бенезия. – Такие светлячки азари учатся создавать, едва им исполнится три года.       - Даже младше меня?! – изумлённо выдохнул мальчик. Матриарх кивнула. – Расскажите, тётя Бена!              Бенезия не стала отнекиваться и рассказала. Сказать, что дети слушали рассказ матриарха едва дыша – не сказать ничего. Они были полностью поглощены рассказом. Бенезия плавно переходила с темы на тему и говорила, как видел Шепард, о том, что было интересно и понятно именно таким детям. Несколько десятков минут пролетели как одно мгновение.       - Вот так. – Бенезия закончила свой рассказ. – А теперь – идите, покажите огоньки родителям и друзьям. Они будут светить ещё долго, – матриарх с едва заметной доброй улыбкой наблюдала, как первым поднимается на ноги мальчик, за ним – его спутница и дети, взявшись за руки, неспешно уходят по тропинке к посёлку, освещаемые всполохами биотического сияния «светлячков». – Ушли. Мне почему-то кажется, Джон, что они ещё не раз вернутся.       - Вернутся, Бена, – согласился Шепард. – Мы пробудем здесь, на этой планете, ещё долго и они будут часто приходить к стоянке.       - Хорошо, что они пока не чувствуют приближения войны, – вздохнула матриарх. – Они живут своей, детской жизнью. В которой нет полного, взрослого понимания смерти, болезни. Нет понимания «никогда»… Наверное, мы, разумные органики, взрослея, действительно, многое теряем. Потом, возможно, всю жизнь ищем… И - не всегда находим, – она смешалась, взглянула на Шепарда, словно ища поддержки. – Джон…       - Садитесь ближе, Бена. – Шепард понял, что ждёт от него азари, раскрыл наспинный рюкзак скафандра, достал куртку, набросил её на плечи матриарха, успевшей привалиться к его левому плечу. – Такова, наверное, жизнь.       - Может быть. – Бенезия придержала куртку за воротник. – Джон…       - Нет, Бена. Не расходуйте биотическую энергию. Ночь не слишком холодная, пока что это - только начало ночи.       - Для вас мне это не трудно, Джон, – помолчав, сказала Бенезия. – Но если вы не хотите – не буду. – В её голосе послышалась тщательно скрываемая нотка усталости и беспокойства. – Они такие маленькие, а ходят по ночной планете… спокойно.       - А куда им деваться, Бена? Родители работают, сутки здесь - шестьдесят часов, но люди – упрямые существа, они везде заводят свои порядки. Для нас, землян, привычны двадцать четыре часа, значит и здесь, на другой планете, будет такой же график… А ночь – так ведь и на Земле есть полярные ночи по полгода. Куда там каким-то шестидесяти часам? По полгода солнца нет, кругом - только искусственное освещение. И всё равно – люди работают, действуют, творят, создают, – тихо сказал Шепард. – Вот и здесь. К тому же, как сказал один мой преподаватель, пусть это и не было его любимым изречением, но он всегда так это мастерски озвучивал… Сейчас, вот настроюсь, попытаюсь, насколько смогу, воспроизвести: «Так ведь в космосе - всегда темно…», – капитан помедлил несколько секунд, затем продолжил. – Не знаю, насколько близко к оригиналу у меня получилось.       - Получилось очень близко, Джон, – тихо сказала матриарх. – Очень близко.       - Рад, – коротко ответил Шепард, чувствуя, что, несмотря на ощутимо потеплевший тон голоса, матриарх всё же напряжена и очень задумчива. – Бена…       - Да, Джон. Простите. – Бенезия кинула на лицо сидевшего рядом старпома быстрый взгляд, но затем опустила глаза. Шепард почувствовал, как она снова погружается в раздумья. – Я… Я сейчас больше думаю, чем говорю. И мне… мне очень важно, что вы сейчас рядом со мной… Мне намного легче, когда я вижу и чувствую вас рядом… Понимаю… что вы не сможете быть со мной круглосуточно, но… Очень бы хотела именно этого. Побывав в шкуре хаска, так, кажется, теперь иногда говорят люди, я сейчас особо чётко и точно ощущаю, насколько это… противоестественное для разумного органика состояние. Побывав там… по-другому, очень по-другому понимаешь, разумеешь и оцениваешь очень многое, что другие разумные органики воспринимают как совершенно обычные вещи… Знаю, Джон, что я вроде бы и матриарх, вроде бы мне и немало лет, вроде бы я должна быть по-прежнему строгой, неприступной, даже суровой. Всё это так и в определённые моменты жизни мне надо быть именно такой. А сейчас я думаю о том, сколько же всего я упустила в жизни, не остановив тогда уходившую из дома Лиару…       Бенезия помолчала несколько секунд. По её рваному дыханию Шепард чувствовал – она стремится справиться с волнением. Стремится – и не может полностью унять это волнение:       – Я тогда стояла, смотрела ей вслед. И - не могла двинуться с места. А надо было… Надо было побежать. Побежать настолько быстро, насколько это вообще возможно. Надо было остановить её… Тогда бы не было этих пятидесяти лет… Этих пятидесяти лет молчания, отчуждения… Теперь я уверена, что это промедление… Это это главная ошибка в моей жизни. Главная среди многих других ошибок… Вольных или невольных…       Она снова замолчала, теперь молчание продлилось несколько минут. Всё это время, как ощущал Шепард, она смотрела куда-то вниз остановившимся взглядом:       – Пятьдесят лет, – тихо сказала матриарх. Пятьдесят лет мира… И я эти годы… упустила. Если бы Лиара… Если бы я смогла тогда остановить Лиару, наверное, не было бы и моей встречи с Сареном… Не было бы этих пятидесяти лет отчуждения. Я сейчас часто думаю, что я потеряла дочь навсегда. Та Лиара, которую я, может быть, увижу в ближайшем будущем, это будет уже взрослая, самостоятельная, зрелая азари. Она всегда отличалась от своих сверстниц. Очень отличалась. Её не привлекали танцы на подиумах у шестов, ей не нравилось рассматривать сколько-нибудь серьёзно перспективу стать наёмницей. За какой-то год она прочла столько книг, сколько средняя азари хорошо, если прочла за всю тысячу лет… И я… я не понимала тогда, насколько Лиара… другая! Не понимала, Джон! Я, мать, не понимала свою дочь, которую выносила и родила!… Вот что страшно! Да, вроде бы и считается, что большинство матерей-азари способны полностью отпустить своих дочерей, едва им исполнится сорок лет, но я… я никогда не думала, что я отпущу свою дочь вот так. Так отпущу, что она… совершенно исчезнет из моей жизни.       Бенезия замолчала. Несколько секунд – и она продолжает:       – Ни звонка, ни записки. Ничего. Долгие годы… И я… я окунулась в это варево политики Матриархата, стремясь заполнить возникшую внутри меня пустоту… Эта пустота привела меня в лапы Жнеца. И я пропала… Моя суть пропала из Галактики на эти… годы. Лиара, я почему-то убеждена в этом, она уверена в том, что я… погибла. Распространённый вариант… Очень распространённый. А раз я погибла… значит, Лиара ощутила самое страшное – одиночество. Ладно там любая другая азари, более стандартная, что ли. Но Лиара… её «повёрнутость» на протеанах была способна возмутить почти любую мою соплеменницу. А уж представители других рас вообще редко когда могли выдержать многословие моей дочери. Не пустое, нет. Она была… тогда… тогда была молода, она была слишком убеждена в том, что сделала что-то действительно ценное, важное. Наверное, в молодости это необходимо… такое вот ощущение уверенности в своей всемогущести … И теперь Лиара в одиночестве работает, продолжает продвигать свои исследования, совершенствует свою теорию, мало признаваемую другими специалистами. Знаю, пыталась читать её старые статьи. Пыталась читать и новые… Вот читаю, а перед глазами – не протеане, а она… Как ни стараюсь, не могу вникнуть в суть статей, не могу, как ни пытаюсь. Всё время думаю о ней… А как вспомню, что прошло пятьдесят лет… Так... больно… Из-за моего исчезновения и Этиту могли «подвинуть» на менее значимые позиции. У чиновниц Матриархата это быстро… Кормушка, как везде, маленькая, а желающих оказаться как можно ближе к ней – много. Да почти все… желают. Противно, но это... Это жизнь, которой скоро может не быть. И я так глупо растратила пять десятков лет… Сначала потеряла Лиару, а потом… потом потеряла себя.       Она повернулась к Шепарду, вперила в его лицо свой взгляд, в котором было столько боли, что Джон в первую секунду смешался. Что он может сделать, если восьмисотлетняя матриарх с её-то жизненным опытом чувствует себя бессильной, бесполезной и почти не нужной?! Ему нет и сорока, а ей – за восемьсот. Она видела в этой жизни в тысячу раз больше чем он… А сейчас она – слаба:       – Джон… Я понимаю, что буквально плачусь вам в жилетку. Понимаю. Но… это всё я могу сказать только вам. Только вам одному, хотя понимаю, что и без моих проблем у вас хлопот хватает… - Бенезия помолчала несколько секунд. – Джон… Только рядом с вами мне становится легче. Даже если я ничего не буду вам говорить, даже если я не буду на вас смотреть – мне уже легче. Намного легче. Так легче, как никогда… Простите, Джон, но я скажу… Я… люблю вас. И хочу, чтобы вы знали – на Тессии, в моём доме, как бы мне ни было трудно и сложно – вы всегда будете самым желанным… не гостем, нет… Другом. Близким другом… Очень близким, – выдохнула Бенезия. – И не только на Тессии, Джон. Везде, где буду я – я буду рада вам. Очень, очень рада, – она обняла Шепарда, прижалась к нему и, замолчав, спрятала лицо у него на груди.              Несколько минут. Несколько минут тишины. Бенезия обнимала Шепарда. Обнимала и он чувствовал: это то, что ей сейчас необходимее всего. Может быть, у неё все чувства сейчас пошли вразнос. Очень даже может быть.       - Простите, Джон. Я скажу… - она вздохнула. – Я понимаю, что… это странно. Но не могу, да и не хочу поступать как-то иначе. Я знаю, что…       - Дэйна? – спросил Шепард, не стремясь смотреть на собеседницу.       - Да. И я… как бы становлюсь между ней… и вами, – выдохнула, сдерживая волнение и опасение, Бенезия.       - Нет, – тихо сказал Шепард.       - Что – «нет», Джон?! Что – «нет»?! Она – человек, вы – человек, она вас – любит. И тут… появляюсь я, вы меня спасли и я… я смею на что-то надеяться?!       - Смеете, – тихо сказал Шепард. – Потому что вы – живая.       - М-м-м. Теперь – да, – чуть смешалась азари. – Но всё равно…       - Дэйна… Она любит меня, это верно, – тихо сказал Шепард. – Но она ничего мне не обещала. И я ей тоже - ничего не обещал. Мы с ней не говорили ни о свадьбе, ни о совместной жизни в одном доме, ни о детях. Сейчас для неё главное – спортивная карьера. – Шепард помолчал несколько секунд. – А когда становится ясно, что впереди, в самом ближайшем будущем… нас ждёт война… галактического масштаба… Тут… очень трудно что-либо планировать. Когда мы уходили из детдома… Это вроде бы – несколько минут. А потом эти минуты, каждую минуту, каждую секунду из этих минут... Вспоминаешь очень точно, очень чётко и очень полно. Так вот, когда мы уходили из детдома, можно сказать, что - во взрослую жизнь… Дэйна сказала, что она… Она будет рада быть рядом со мной. Безо всяких обязательств. Просто быть рядом, – он помолчал. – Я тогда не понимал всего подтекста. И только потом, спустя годы понял… Главное – быть рядом. А все эти свадьбы, все эти красивые бланки… Это - вторично. Главное – иметь что-то такое в своей душе, чтобы быть рядом с другим разумным. А если этого нет или это… исчезнет. То тогда лучше… уйти. Я когда улетал с Земли на «Арктур», я чувствовал, что эта командировка – особая. Может быть – даже необычная. И, конечно же, я и подумать не мог, насколько она станет действительно особой и необычной. Потому, Бена, скажу так… Я люблю вас.       - Тебя, Джон, тебя, – мягко прервала собеседника азари. – Давай… на «ты». Я знаю, нормандовцы поймут, а остальные – смирятся. Потому что у этих остальных – не будет другого выхода…       - Размажешь… - едва заметно, одними губами усмехнулся Шепард.       - И это – тоже, – кивнула матриарх, чуть склонив голову, по-прежнему прижимая её к груди сидевшего старпома. – По обстоятельствам, Джон. По обстоятельствам.       - Давай на «ты», Бена. Согласен, – тихо сказал Шепард и ощутил, что губы азари тронула довольная, совершенно искренняя и открытая улыбка. – Только… не «двигай» никого биотикой, не надо. Против твоих талантов никто из нормандовцев, даже Аленко устоять не сможет.       - Понравилось? – усмехнулась совершенно отчётливо Бенезия, не меняя позы и не размыкая объятий.       - Очень, – подтвердил старпом.       - И мне… мне тоже, Джон, понравилось, что именно вы видели это. Видели моё… возрождение. И - стали его творцом…       - Одним из творцов, Бенезия. Только одним из творцов, – уточнил Шепард.       - Пусть одним из, но – самым важным. Для меня – самым важным, – проговорила азари. – Я знаю, что вы любите и Дэйну и Карин, знаю. Понимаю, чувствую и принимаю это как должное. И я рада, горда и счастлива, что вы… любите меня… Я надеюсь, что наша любовь… поможет нам выстоять в предстоящей галактической войне…       - И я тоже надеюсь, Бена. – Шепард укрыл курткой, почти сползшей на траву, плечи азари и та, потянувшись всем телом, поудобнее устроила свою голову на коленях у старпома.       - Объединённая надежда… - страшная сила, – тихо проговорила азари, замирая и закрывая глаза. Шепард чувствовал, как она успокаивается, как согревается. Не сколько от тепла куртки, сколько от тепла души. Своей души. Возрождённой, сохранённой. Пусть она любит его, человека. Пусть. Всё равно впереди у неё – встреча с дочерью и, как бы ни был ей близок он, капитан Джон Шепард, дочь для неё всегда была есть и будет на самом первом, самом приоритетном месте.              Сколько прошло времени с тех пор, как Бенезия удобно умостила свою голову на коленях Шепарда, ни он, ни она, наверное, точно не знали. Ночь была длинной, тридцать часов, потому скорого рассвета никто не ждал. Можно было не спешить, не торопиться. Протеане на своей базе занимались своими неотложными делами, профессор Сташинский готовил вместе со своими помощниками всё необходимое для осуществления бурения горизонтального тоннеля и бурения вертикальной шахты и пока что у Шепарда и Бенезии было время, которое они могли посвятить друг другу.              Сказав про объединённую надежду, сказав об этом очень тихо, мягко и спокойно, Бенезия вскоре уснула. Без сновидений, без кошмаров, без волнений. Уснула крепким, здоровым сном. Восстанавливающим силы – и душевные, и физические. Шепард сидел неподвижно, изредка взглядывая на азари, голова которой покоилась у него на коленях. Хорошо, что Бенезия поспит. Хотя бы час, хотя бы два. Ей нужно восстановиться, впереди у неё – встреча с дочерью. Тогда ей очень понадобятся силы.       Так уж случилось, что, оставшись наедине с ним, она призналась ему в любви. Словесно. И была рада и довольна, услышав ответное признание. Так уж устроены разумные органики, что не всегда доверяют чувствам и ощущениям, нуждаются в словесных подтверждениях. Бенезии нужен кто-то, кому она может поверить очень глубоко и полно, пока не встретится с дочерью.       Карин… Да, она стала хорошей, можно сказать – лучшей подругой из всех разумных, встреченных старшей Т'Сони после выхода из хаскоподобного состояния. Наверное, этот выход так повлиял на внутренние настройки личности матриарха азари, что ей теперь легче, комфортнее и, в какой-то, может быть, весьма значительной мере, привычнее ощущать себя в большей степени не бесполым «оно», а женщиной.       Она часто, почти постоянно думает о Лиаре, она – её мать и ей предстоит обрести счастье единения с дочерью после почти полувековой разлуки. Ей важно, чтобы её сейчас понимали именно как женщину, а не как условно бесполое «оно». Она выбрала Шепарда. Влюбилась… Сказала честно и прямо ему о своей любви. Сама, первая сказала, хотя, наверное, осознавала и понимала, что он догадывается о её чувствах к нему. И сейчас она спит, положив голову ему на коленях, спит, чувствуя себя более спокойно и уверенно. Она не скрывает от Шепарда деталей своего отношения к нему.       Может быть, ей действительно спокойнее и комфортнее рядом с ним. По многим причинам. Она понимает многое в нюансах взаимоотношений мужчин и женщин – людей, землян и не хочет стать угрозой для взаимоотношений Шепарда и Дэйны. Не хочет стать угрозой и - не может отказаться от своего чувства к нему, человеку, вытащившему её душу из «кокона хаска». Давшему ей возможность обрести душевную свободу и, возможно, душевную целостность.       Дэйна… Да, он готов отпустить её. Он должен дать ей возможность уйти. И так она пробыла рядом с ним очень долго, она ему очень помогла. Но теперь, перед галактической войной, он должен дать ей возможность уйти. Потому что… потому что вряд ли в ближайшее время он вернётся на Землю, а ей… Ей нужно достойно завершить спортивную карьеру. Эти несколько довоенных лет она должна потратить на то, чтобы уйти из профессионального спорта непобеждённой. И – спокойно и свободно решить, где и кем ей работать тогда, когда спортивная карьера останется в личном прошлом. Вряд ли она станет тренером. Насколько понимал Дэйну Джон, эта работа подругу не привлекала, не интересовала. Хотя… многое может измениться за несколько дней и тем более – за несколько лет. В любом случае он не будет влиять на её выбор. Это – её жизнь и только она может решать, что и как делать.              Думая о Дэйне, Шепард изредка поднимал взгляд к небу. Звёзды мерцали. Сознание человека привычно соединяло их в рисунки хорошо знакомых людям созвездий, сиявших сотни тысяч лет, сияющих сейчас и имевших все шансы сиять ещё тысячи лет после того, как очередное столкновение обитателей Галактики со Жнецами станет древней историей. Когда Шепард смотрел на звёзды, он забывал о времени, оно переставало быть для него ощутимым… Минута истекала за минутой, уходя в прошлое, а он смотрел на звёзды. Просто смотрел, не думая ни о чём.              Бенезия завозилась, легла навзничь, повернула голову, взглянула на Шепарда. Он не стал сразу опускать взгляд. И ей это понравилось. Она придержала куртку на своих плечах, ощутила тепло, почувствовала, как её голова удобно покоится на коленях человека, которого она любит. Которому открыто и свободно призналась в своей любви, который принял её признание и подтвердил, что и он любит её.       Для Бенезии взаимность признания много значила, была очень важна и она не сомневалась, что эта взаимность важна и для Джона. Её Джона. Что бы ни случилось впоследствии, как бы ни сложилась её, матриарха азари, жизнь, она выполнит данное Джону Шепарду обещание и всегда будет для него очень близким другом. Может быть, даже главным. Одним из самых главных. Главной подругой.       Сейчас, очнувшись от приятного, крепкого сна на коленях у Шепарда, она чувствовала себя отдохнувшей, спокойной и уверенной. Они – Джон и Бенезия – теперь вместе. Карин была права: он любит её. Любит по-настоящему, глубоко, полно. Он способен любить многих разумных. Любить так, что они чувствовали себя единственными для Джона. В каждый момент своей жизни – единственными.       Джон умел, как понимала матриарх, гасить излишнюю конкуренцию. И сейчас Бенезия не чувствовала себя соперницей Дэйны. В конце концов, Дэйна - на Земле. Физически - очень далеко от Джона. А она, Бенезия Т'Сони – здесь, рядом с Шепардом. И теперь она сделает всё, чтобы Джон не был одинок. Во многих смыслах, доступных, допустимых и необходимых для двух любящих друг друга разумных. Знающих о своей любви, понимающих и признающих силу, власть, мощь и ценность этой любви.       Джон… Он не смотрит на неё. Ей комфортно, потому что она – рядом с Шепардом. Вокруг – никого из разумных нет на десятки метров… Они, можно сказать, наедине. И это осознание наполняло душу Бенезии спокойствием и силой, дарило ей уверенность в будущем. Джон любит в ней, пожилой азари, прежде всего личность. А тело… Тело для него не было приоритетом в любви. Наверное, именно такое отношение помогало Шепарду любить не только своих соплеменниц, но и инопланетян. Да, да, Бенезия помнила и знала: именно так люди определяют всех, кто… Кто «не люди», но – разумные. Она помнила взгляд Джона, каким он смотрел на неё тогда, стоящую на поляне и разогревающую свою биотику. Мягкий, спокойный, лишённый любого намёка на животную, безудержную сексуальность. Не равнодушный, нет. Не было равнодушия во взгляде Джона тогда. И сейчас – тоже нет. Джон не смотрит на неё, азари, как на неодушевлённый предмет, он смотрит на неё, как на разумное существо. Смотрит так, что Бенезия чувствует, ощущает и осознаёт себя свободной.       Да, они признались друг другу в любви, словесно признались, хотя оба понимали и чувствовали, что каждый из них знает о любви другого к нему. И в то же время Джон… не привязывает её к себе своей любовью, не делает азари заложницей её любви к нему. Он раз за разом направляет её, матриарха, на осознание и понимание того, что она, прежде всего – мать Лиары, что именно дочь для неё – важнее, нужнее и ценнее всего. Потому что она – дочь Бенезии.       Он неявно постоянно напоминает Бенезии, что у неё есть Этита. Есть, потому что она была и осталась отцом Лиары. И для Джона это - достаточное основание для того, чтобы остаться даже не на втором, а на третьем плане по степени важности для Бенезии. Она любит Джона, но он ей постоянно неявно, но чётко напоминает, что есть в этом мире разумные, которые в большей мере и степени заслуживают её, матриарха Бенезии, любви: Лиара и Этита.       Он не хочет своей любовью разрушить её, Бенезии, семью. В которую, как он убеждён, и Бенезия эту убеждённость чувствует, матриарх должна вернуться. Во всех смыслах – душевно и физически вернуться.       И она вернётся. Вернётся к Этите, вернётся к Лиаре. Сделает всё, чтобы теперь Этита и Лиара пообщались. Очень плотно и очень долго пообщались. Отец и дочь. Она сделает всё, чтобы Лиара и Этита узнали максимально полно и максимально глубоко поняли, что сделал Джон, что сделала Карин для того, чтобы она, Бенезия Т'Сони, сохранилась как личность.       Наверное, тогда они смогут понять, что она любит теперь не только их, своих самых близких и родных, но и Шепарда и Чаквас. Любит как своих спасителей. А Джона она любит ещё глубже, ещё острее и ещё полнее. Любит, потому что… потому что любит. Как того, кому она готова отдать всю себя. Без остатка. Любит, потому что он подарил ей возможность любить так остро, полно и глубоко, как любят, наверное, очень многие разумные, независимо от расы, только в молодости, а не так, как любят на закате своей жизни.       Она готова отдаться Шепарду. Вот прямо здесь и сейчас отдаться. Она знает, он восхищается её внешностью, восхищается её телом. Совсем необидно восхищается. Восхищается так, что она чувствует себя красивой, забывает о том, что ей, как ни крути, за восемьсот лет. Восхищается и не обращает особого внимания на то, что она… внешне постарела. Да, постарела. И знает: старение не укрылось от внимательного взгляда Джона. Знает, что он способен не обратить на это старение никакого внимания.       Он опускает взгляд, смотрит на неё. На её лицо. Прежде всего – на её лицо. Его взгляд не скользит по её телу, не касается высокой груди. Шепард смотрит только на её лицо. И Бенезия чувствует себя счастливой, красивой и сильной. Для него, Джона Шепарда, она постарается всегда быть именно такой. Потому что он… потому что он достоин её любви, её доверия и её открытости. И душевной и… телесной. Карин… права. Они – вдвоём, они оба – взрослые разумные и только им решать, как строить свои взаимоотношения. Никто больше не вмешается в это… таинство. Да, да, таинство. Даже Явик с его уникальными возможностями и способностями не будет вмешиваться, не будет мешать.       Она смотрит на Джона, Джон смотрит на неё и им обоим этих взглядов достаточно. Он не касается её тела руками, хотя ей очень хочется, чтобы он её обнял. Обнял крепко, прижал к себе. Но тогда… тогда она не сможет смотреть на него вот так и видеть его лицо и фигуру во всех деталях. Несмотря на черноту ночи. Эта первая ночь на Иден-Прайме стала для них двоих особой ночью.       Он уважает её телесный суверенитет. Не стремится непременно коснуться её тела даже взглядом. Для него вполне достаточно видеть её лицо. Он смотрит на неё и Бенезия счастлива ловить, выпивать, чувствовать этот взгляд. Он помогает ей… возрождаться. Не только для Джона, нет. Прежде всего – для будущей встречи с Лиарой, с дочкой, с Крылышком. Он, Джон Шепард отступает на второй и третий план, а вперёд себя выдвигает Лиару и Этиту. И ни на что особое не претендует, понимая и признавая, что для Бенезии важны и Лиара и Этита. С ними она жила до встречи с Джоном и с ними она будет жить, когда «Нормандия» покинет пределы Азарийского Пространства. Физически покинет, а на самом деле она, этот фрегат-разведчик землян, её экипаж и команда и особенно – Джон, Карин и Дэвид навсегда останутся в её, Бенезии Т'Сони, памяти, душе и сердце. Они спасли её от небытия, они рискнули собой, чтобы вытащить её из хаскоподобного состояния. Рискнули. Все рискнули всем. И особенно рискнул – Джон.       Карин… она понимает. Очень глубоко и полно понимает, как Бенезия относится к Джону. Уникальная врач и очень мудрая женщина. Если… если «Нормандии» суждено здесь, на Иден-Прайме остаться ещё на месяц… Какой угодно месяц. Но хотелось бы, очень бы хотелось, чтобы – иден-праймовский, а не земной. То… именно Карин сделает всё, чтобы никто из нормандовцев не воспринимал, как что-то странное, то, как будет относиться Бенезия к Джону. А она будет относиться к нему, как к своему… мужу, как к своему главному другу. Не только внутренне, но и внешне. Она будет заботиться о нём. И будет стараться быть с ним рядом. Будет стараться всем, чем сможет, помочь ему.       Потому что… потому что рано или поздно «Нормандия» уйдёт с Иден-Прайма. Уйдёт к Цитадели. Да, к Цитадели. И там… Там Бенезия впервые встанет рядом с Джоном. С ним и с Карин рядом. Встанет как выжившая, встанет, как вернувшаяся из небытия. Даже если с Идена на Цитадель и ушла какая-то информация о том, что Бенезия Т'Сони как-то сумела вернуться, как выражаются люди, «с того света». Всё равно только на Цитадели она выйдет вместе с нормандовцами на причал станции и уже не будет скрываться. Не будет прятаться. Она открыто и полно заявит о том, что она вернулась. Вернулась в этот мир, вернулась в эту жизнь. Вернулась и готова принять и этот мир, и эту жизнь. Уже принимает и готова принять в ещё большей степени.       На Цитадели фрегат не задержится надолго. Несколько часов, может быть - несколько суток. Потом… потом будет полёт. Куда – это сейчас неясно, но… во всяком случае, она уже уверена и убеждена, что нормандовцы выполнят своё обещание. Тогда ни фрегату, ни его команде и экипажу больше не нужно будет прятаться, скрываться, маскироваться. Тогда они смогут провести разведку, прошерстить Экстранет и определить, где, на какой планете сейчас работает Лиара.       Потом… потом будет полёт к этой планете. И всё это время Бенезия Т'Сони, матриарх азари, будет, должна, прежде всего, быть рядом с Шепардом, помогать ему, поддерживать его. И она будет это делать. По собственному, по своему свободному выбору. Может быть… Может быть ей удастся сделать так, чтобы Джон помог ей забеременеть. Если Карин хотя бы на вот "столечко" права… Он может это сделать. Но она, Бенезия, не будет на него давить. Не будет его к этому подталкивать и принуждать. Она хочет, чтобы её ребёнок или… Или, если Богиня будет благосклонна - несколько детей... Были желанными. И для неё, и для него. Никакого насилия. Только свободное обоюдное согласие.       Она помнит, хорошо помнит, как душил её несколько раз индоктринированный, несвободный Сарен. Душил, выполняя волю, приказ Жнеца. Сейчас не важно, именовать ли Жнецом только корабль или только пилота или - и корабль и пилота одновременно. Она помнит, как Сарен её душил. И будет помнить это всегда. Такое - не забывается, такое забыть - крайне трудно. Почти невозможно.       Сарен… останется на борту фрегата. Вместе с Найлусом. Они – воины. И они будут сопровождать Джона и его сокомандников тогда, когда она и Лиара останутся на Тессии. Турианцы будут рядом с Джоном. Военный корабль с военным экипажем и военной командой. Впереди – война. И им… им придётся воевать уже сейчас. Во всяком случае – готовиться к войне. И стремиться к тому, чтобы подвигнуть, побудить других разумных органиков тоже начать подготовку к большой тяжёлой войне. К противостоянию.       Ей тоже придётся готовиться. Потому что мало кто из азари знает то, что знает она, Бенезия Т'Сони. Знает о Жнецах и о… хасках. Знает не извне, изнутри. Тяжёлое, трудное знание. Необходимое знание. Необходимое для успешного противостояния и… успешной победы над Жнецами. Окончательной победы.       Она будет стараться использовать все свои возможности, все свои ресурсы, да, теперь - по понятным причинам, небогатые, но… всё равно. Она сделает всё, чтобы война не застала простых азари, именно простых, а не знатных, врасплох. Она будет делать всё, чтобы её соплеменницы, очень многие, успели получше подготовиться к предстоящему противостоянию. В этом теперь будет её основная задача. «Нормандия» уйдёт, а она, Бенезия Т'Сони, останется на Тессии, материнской планете расы.       Теперь она знает о протеанах. Знает о том, что они выжили. Да, Явик не будет скрываться, это – ясно. Скрываться будут все остальные протеане и мало кто в Галактике будет знать, что выжил не только Явик, но и его соплеменники, что выжила раса. И придёт день – военный или мирный, всё равно, когда протеане вернутся в галактику. Вернутся сильными, спокойными и – свободными. Уже не имперской расой, но – мощной и целостной. Вернутся благодаря тому, что на Иден-Прайме был найден Явик, а потом – были найдены и другие протеане. Найдены стараниями Шепарда и его коллег. Стараниями Джона. Её Джона, о котором она будет думать постоянно, когда фрегат покинет пределы Азарийского Пространства.       Тогда, в редкие спокойные свободные минуты она тоже будет смотреть на звёздное небо над Тессией, а видеть фрегат «Нормандия» и Джона. Видеть и чувствовать его, своего Джона, сколько бы между ними не было звёздных систем. Видеть и чувствовать. И – любить. Любить верно, глубоко, полно и чётко. Любить, потому что именно Джон подарил ей это великое счастье: любить как в молодости.       Она будет любить Джона и верить в то, что он не раз вернётся на Тессию. Она будет ждать его возвращения, будет ждать Джона. Даже если он… не согласится на близость до момента отлёта с Тессии, когда она и Лиара вернутся на родную планету, она всё равно будет верить и надеяться на новую Встречу. Встречу, дарящую ей новое начало, детей её и Джона. Да, азари, но – способных прожить минимум тысячу лет. Уникальных азари. Унаследующих большую часть мощи Джона. Эта встреча… будет обязательно. Ожидание этой встречи, вера в то, что эта встреча обязательно будет, поддержит её, пожилую азари, даст ей силы действовать во благо своих соплеменниц, действовать ради победы над Жнецами. Скорой победы. Окончательной победы.       Возможно, она не доживёт до Победы. И такое может быть. Но и тогда она будет уверена в том, что Джон помнит и будет помнить её ещё очень долго. Просто помнить. Ей этой памяти будет вполне достаточно. Когда она уйдёт к Богиням, ей этой памяти будет достаточно. А пока… пока она будет помнить и любить Джона, помогать и поддерживать его всем, чем сможет.       Лиара… Ей придётся понять, что приближается война, что теперь нельзя будет улетать далеко и надолго и месяцами пропадать на раскопках. Но прежде… прежде ей придётся увидеть реального, живого, настоящего протеанина и эта встреча будет для неё очень сильным шоком. Способным перепахать её личность. Да что там перепахать – это слишком слабое и неточное определение. Переформатировать – вот это слово точнее описывает то, что предстоит Лиаре. Переформатирование очень важной части личности. Накрепко связанной с её основным научным интересом – протеанской культурой, протеанской цивилизацией.              Сейчас сложно даже представить, как сложатся взаимоотношения Лиары и Явика после того, как молодая азари попадёт на борт фрегата-прототипа. Ясно только одно: Явик останется на борту «Нормандии» надолго. И его отношение Лиаре будет очень отличаться от его отношения к Бенезии. Потому, что Лиара ещё очень молода – ей едва исполнилось сто лет. По азарийским меркам – это очень мало. Дева-азари. Не более того. Не матрона, не матриарх – дева. Соответственно, Явик, скорее всего не будет ничего рассказывать Лиаре. А если он не будет рассказывать – то никто из нормандовцев тоже ничего не будет рассказывать молодой азари о протеанах. Ничего из того, что успел им, нормандовцам, рассказать и даже показать своим фирменным расовым способом Явик. В том, что он выдержит осаду молодой азари, которую Лиара не преминёт и организовать и провести, нет никаких сомнений.       О перспективах взаимоотношений Лиары и Явика, пока фрегат будет лететь к Тессии или к границам Азарийского пространства сейчас в деталях сказать ничего нельзя. Ясно одно: Лиара попадёт в очень сложное положение. Встреча с протеанином – шок, встреча с Сареном – легендарным Спектром – шок, встреча с людьми – ещё больший шок. Лиара знает и понимает в людях ещё меньше, чем знала и понимала Бенезия до встречи с Сареном, до попадания под власть Жнеца. А значит, молодая азари будет делать ошибки. Много ошибок. Прежде всего - во взаимоотношениях с нормандовцами, с землянами.       Турианцы и протеанин… они сумеют отгородиться от Лиары. И нормандовцы не будут им указывать, как это следует делать и следует ли делать это вообще. Но полёт к Тессии или к Пространству Азари стараниями Лиары может превратиться для нормандовцев в кошмар. Теперь Бенезия это понимает. Память вернулась к ней в полной мере, она многое вспомнила, многое осознала. Остро, чётко, глубоко осознала.       Это осознание, особенно – относительно Лиары, ей сейчас не нравилось. Лиара слишком молода и недостатки, проблемы, даже пороки, свойственные молодости, ей повредят в гораздо большей степени тогда, когда она окажется перед необходимостью понять суть взаимоотношений, суть связи, существующей теперь между её матерью и Шепардом.              - Бена… - раздался тихий шёпот Шепарда.       - Что, Джон, – азари открыла глаза, её взгляд упёрся в лицо старпома.       - Не накручивай себя, – произнёс капитан.       Только три слова, сказанные мягко, тихо и спокойно, а Бенезия… Наверное, это можно определить, как «растаяла». Если он читает её мысли… нет, скорее – чувства, то… он её любит. А это для Бенезии – главное. И всегда будет главным. Теперь – будет главным. А Лиара… Лиара вынуждена будет смириться с тем, что Бенезия круто изменила свою жизнь, что теперь кроме Этиты у неё есть новая, глубокая любовь. К Джону Шепарду, землянину, человеку и офицеру.       - Не буду, Джон, – сказала Бенезия, прикасаясь рукой к щеке Шепарда. – Думаю… О многом думаю. Теперь – об очень многом думаю, – она помолчала несколько секунд. – Спасибо. Тут так тихо и спокойно… Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, – она едва заметно улыбнулась, не сомневаясь, что Джон увидит её улыбку. – Можно тебя… обнять? Я… немного устала лежать и теперь готова посидеть… рядом с тобой, Джон…       - Можно. – Шепард не стал улыбаться, но сказал это так по-доброму, что матриарх одним слитным движением села и обняла своего Джона за шею, целуя его в губы.       Она понимала, что Джон может уклониться. Может устраниться, выставить ладонь и - не дать Бенезии соединить свои губы с его губами. Но Джон, к изумлению и к радости матриарха, не стал противиться. Он поцеловал её. Поцеловал так, что на несколько минут она утратила связь с окружающим миром, в котором в те мгновения были только она и Джон. И больше – ничего и никого.       Она целовалась с Джоном и всё глубже убеждалась в том, что слова у Шепарда не расходятся с делом: он действительно её любит. Любит, как любит, продолжает любить и Карин, и Дэйну. Действительно, уникальный человек, уникальный землянин. Ей очень повезло встретить его здесь, на Иден-Прайме. Он не отталкивает её, не возводит между собой и ею никаких искусственных преград. Для него поцелуй – не является непременным признаком, определяющим прелюдию к сексуальному контакту, он смотрит на неё, матриарха Бенезию, прежде всего как на личность, а уже потом – как на женщину. И он, прежде всего, уважает её право на неприкосновенность, на целостность, право на собственный выбор уровня взаимоотношений с ним, человеком. И не настаивает на своём мужском праве.       Она первая совершенно спокойно и свободно прервала поцелуй, немного отстранилась от Шепарда, чтобы чётче и полнее увидеть его лицо. Она продолжала обнимать его за плечи, она смотрела в его глаза и видела в них любовь и понимание. Ровное, полное, точное и чёткое понимание. За этот взгляд, за то, что она прочла в глазах Джона Шепарда, Бенезия была готова отдать очень многое. Они… любят друг друга. Любят по-настоящему. И она – не невольница этой любви, она свободна и может выбирать. Но она не хочет ничего выбирать. Она хочет любить Джона. Любить его всегда, сколько бы ей ни было суждено прожить ещё на этом свете дней, месяцев, лет, десятилетий. Она хочет любить Джона. И она будет его любить, поддерживать, помогать всем, чем только сможет. Она уверена в том, что он её любит, что он ей поможет и не будет руководить её жизнью. Она останется свободной, она сама построит свою жизнь так, как захочет только она. Но она построит свою жизнь так, чтобы в ней, в этой жизни, было огромное, большое, непременно тёплое и светлое место для Джона Шепарда. Подарившего ей, пожилой азари, счастье возрождения личности, счастье обретения любви.       Слова не были нужны. Шепард и Бенезия смотрели друг на друга. Она чувствовала его руки на своих плечах, чувствовала их силу, их мощь, их крепость и их мягкость. Удивительное ощущение комфорта и защищённости.       Как давно она это не чувствовала… Наверное, с тех дней, когда они с Этитой решили, что у них должна быть дочь. Должна быть наследница. Решили, что матерью должна стать не Этита, а именно Бенезия. Все эти несколько месяцев беременности… Этита окружала свою подругу такой заботой, таким вниманием, что Бенезия была счастлива.       И теперь она счастлива почти так же, как была счастлива тогда. Счастлива, потому что теперь у неё есть перспектива, в которой есть место и для Джона и для Лиары, и для Этиты. Она счастлива и верит в то, что будет счастливой независимо от того, согласится ли Джон на близость с нею или не согласится. Она любит Джона и ей этой любви достаточно для полного, глубокого, яркого счастья.              Шепард… он подхватил её на руки, встал и медленно, мягко понёс по тропинке. Азари обхватила руками его шею, продолжая смотреть на его лицо, в его глаза. Он нёс её. И ей было всё равно, куда он её несёт: она верила ему и верила в него. Она знала, чувствовала и понимала, что он не подвергнет её опасности. Он поднял её на руки, понёс. И она поняла – он не хочет, чтобы она простудилась. Всё же комбинезон – не скафандр. Шепард заботился о ней. Заботился без слов, молча. Заботился о ней, не как о бесполом «оно», а именно как о женщине.       Они молчали. Молчала Бенезия, почти неотрывно смотревшая на лицо Джона и в его глаза, молчал Шепард, изредка смотревший на Бенезию, на её лицо, но чаще поглядывавший куда-то вперёд. Кустарники остались позади, начался лес. Бенезия ощутила, как ей становится… теплее. Руки Джона, его ладони согрели её.       Сколько они вдвоём прошли по этому лесу – она не знала, да и не стремилась знать сколько-нибудь точно. Она радовалась, она была счастлива, что Джон Шепард уделяет ей одной столько внимания. Да, пройдёт ещё немного времени, несколько часов – и он улетит в лагерь археологов, потому что работа продолжается. Для мужчины очень важна его работа, очень важно быть вовлечённым в какое-то полезное, важное, сложное и трудное дело. И Шепард здесь не исключение. Скорее он – правило. Если работает он, значит, на него равняются все разумные, кто в этот момент его окружают. Потому что он работает так, как свойственно работать лучшим.       Он улетит, а она останется здесь, на фрегате. И теперь она будет ждать его возвращения. Она будет рада принять его в своём салоне. Она будет рада придти к нему в его каюту-выгородку, которую он иногда, под настроение, называет «каюткой». Она будет счастлива придти к нему в каюту так же, как приходит Карин к Дэвиду. Приходит, чтобы остаться с ним наедине. Надолго. Очень надолго. Потому что когда рядом с тобой любимый человек, время начинает течь по-другому.       Она будет ждать его возвращения на фрегат. И он будет знать, что она его ждёт. Она – его. Он будет чувствовать её ожидание, будет чувствовать её любовь. И это ему поможет. Должно помочь справиться с трудностями, со сложностями, поддержать. Если потребуется – защитить от слабости, от неуверенности.       Она будет счастлива накормить его домашней едой. Да, паёк, армейский – это хорошо, там много витаминов и всяких других полезностей, но домашняя еда всё же намного лучше. Потому что она – домашняя. Потому что её надо приготовить вручную. И она, Бенезия Т’Сони теперь будет стремиться к тому, чтобы Шепард ел не пайки – армейские или флотские, а домашнюю еду. Чтобы он нормально питался – не на коленке держа раскрытый пайковый пакет, а за столом, неспешно. Три блюда. Минимум – два.       Так будет. Потому что она этого хочет. Хочет быть полезной Джону, хочет быть рядом с ним. Да, вполне возможно, когда Лиара будет найдена, ей предстоит вместе с дочерью покинуть борт фрегата-прототипа, предстоит возвратиться на Тессию. Но до этого момента ещё очень далеко и всё это время она хочет быть рядом с Джоном, хочет быть вместе с ним, хочет быть для него опорой и поддержкой, потому что он стал опорой и поддержкой для неё. В самый трудный момент он сделал всё, чтобы она выжила, чтобы она возродилась. И теперь они связаны. Накрепко связаны невидимыми узами. Он – в ней, а она – в нём. Он рискнул для неё своей жизнью. И она рискнёт, если потребуется, своей. Рискнёт ради него. Не задумываясь. Потому что… потому что она его любит.       - Спасибо, Джон, – тихо сказала Бенезия, когда они поднялись на холм и Шепард остановился. – Я отдохнула. Опусти меня на землю, дай мне встать на ноги, пожалуйста.       - Уверена? – тихо спросил Шепард.       - Да, Джон. Теперь – уверена, – ответила Бенезия, чувствуя, как Шепард осторожно ставит её на ноги и обнимает, плотнее запахивая куртку. – Спасибо, – ей так хотелось постоянно благодарить Джона, но она сдерживала себя, понимая, что лучшей благодарностью будут не слова, а действия.       Бенезия обняла Джона. Они смотрели на открывшуюся панораму. Тёмные громады протеанских башен, светлеющие едва заметно в ночном мраке громады протеанских, немногочисленных жилых небоскрёбов, «кубики» археологических посёлков, белевшие расплывчатыми параллелепипедами, серые склоны обработанных ковшами археологических раскопов.