Демпфер

- Сынок, давай поскорее. Рувик испытывает азарт, пока возится с застёжкой, держащей гольф точно под коленом. Пальцы не слушаются: он боится, что это выглядит глупо и неловко. Железные зубчики завязли в вискозе, и он поднимает взгляд на отца. - Рубен, маме не понравится, если она увидит тебя без одежды. С ним разговаривают как с маленьким. Рувику не нравится это. Он начинает сверлить родителя своим белесым взглядом, окончательно опустив руки. - Рубен... Рувик злится, негодует, противится тому, что его воспринимают как неопытного подростка. Разумеется, он и является таковым. Его руки, не знавшие нагрузок, очень слабо сцепляются вокруг крепкой шеи, а губы тыкаются во взрослый мужской рот, уже заведомо пахнущий инцестом. Его бедра с наспех стянутыми укороченными штанами, молочные и гладкие, отирают грубую ткань отцовских штанов. Ему дают потрогать возбужденный член. Он прячет лицо, совсем незрелый мальчик, жертва их обоюдного растления. Рувику кажется, что у них отношения или любовь, но он боится спросить. Пока что его устраивает то, что у него есть мать. Он загоняет мысли о ревности подальше в самый черный подвал, цепляясь за то, что так крепко и взросло перебирает пальцами на его пояснице. Он цепляется за любую возможность знать больше, чувствовать ярче, мыслить шире. Пока что его не учили заниматься сексом. Наивный, наивный отец, думает Рувик, играя для него легкую и красивую мелодию на домашнем фортепиано, я знаю, что такое секс. Секс - это то, что у меня между ног. Секс - это то, что торчит у тебя в штанах прямо сейчас. Секс - это мое лицо. Мои ладони. Мой ум. - Иди сюда. Из упорства Рувик доигрывает придуманный на ходу мотив, расслабленно поднимается из-за фортепиано, задумчиво поглаживая черный лак. Он раздевается догола и оставляет свою белизну сидеть на по-гробовому ледяной крышке, примораживается к ней, а потом и вовсе широко разводит молодые аккуратные колени широко в стороны. Спокойно сносит этот взрослый взгляд, словно бы прорубивший его насквозь. - Я знаю, что такое секс. Но у нас всё хуже. Мы извращенцы. Ты хочешь мое неразвитое тело. Мы одного пола. Давай, смотри. Он укладывается на поверхность спиной вплоть до лопаток, в последний момент оставшись полулежать на локтях. Только сильнее расставляет ноги, приподнимает ягодицы. Но не выдерживает и опускает веки. Ему нравится держать отца на коротком поводке. Он знает, что чем больше делает так как делает, тем меньше тот способен совершить с ним акт этого обоюдоострого прегрешения. Может быть, не будь Рувик самим собой, это могло бы сойти за простое растление несовершеннолетнего. Но нет, он похож на белую ажурную ночную бабочку, и это стоит уже выше законов и общей моральной оценки. Его трогают так, что он изнывает и стонет, но не проникают, всё так, как он и обещал самому себе. Внезапно Рувик ловит себя на мысли, что хотел бы отпустить себя, но не отпускает, иначе весь смысл его контроля потеряется даром и за один-единственный пожар в несколько минут. - Сфотографируй нас как-нибудь, я бы хотел эти фотографии, - говорит Рувик, кусая угол белого манжета, давно забросив колени на отцовские плечи, - и не прекращай. Теперь играют на нем, заняв его место за инструментом. Слова дрожат: ему мягко целуют промежность, прижимают паховые сухожилия пальцами. На первом этаже открывается и закрывается дверь. Их время вышло, Эрнесто отстраняется от Рувика, непонятно блуждая взглядом, отходит к зеркалу, поправляя воротник свежей рубашки. Рассматривает картину спокойного моря на стене. Рувик спускает голени вниз, сводит бедра, смотрит на себя. Вечером он наказан: их с Лаурой обвинили в том, что они опять испачкали дорогостоящее фамильное фортепиано, заляпав чем-то откидную часть крышки и устроив разводы по полированной поверхности. Кажется, отец предлагает запретить ему играть на этом инструменте месяц, не меньше, и говорит заниматься уроками отдельно от сестры.