Братья

Странно, но я всегда считал брата старшим, хотя он родился всего на пару минут раньше меня. Наверное, потому что он всегда с особым трепетом заботился обо мне. Нам было по пять лет, когда умерла мама. Имени отца мы даже не знали, да и это было ни к чему. Его пристрастие к алкоголю и легким наркотикам никак не способствовало тому, чтобы нас отдали на его воспитание. Других родственников, желавших заботиться о двух сиротах, у нас не было, и поэтому мы оказались в детском доме. Джим сразу взял надо мной какую-то опеку, словно считал своей обязанностью защитить меня не только от опасностей окружающего мира, но и от собственных страхов. Мы спали в одной кроватке, потому что так не чувствовали себя одинокими и могли сразу утешить друг друга, если вновь приснятся кошмары. Брат частенько напевал мне колыбельные, как это делала мама. Но со временем он стал делать это все реже, а когда я просил его, то неприятно морщился и отрицательно качал головой, после чего ласково приобнимал меня. Да, немногие могут поверить в то, что Джеймс мог быть заботливым. Только я знал его настоящего, знал его переживания, знал его ласку и любовь. Он умеет любить, хотя удостаиваются этого немногие. Я могу назвать только двух таких людей, одним из них я являлся сам. Имею ли я право с такой уверенностью говорить, что Джим любил меня? Да. Это читалось в его глазах с самого детства. Мы были близнецами, а это означало, что внутри мы были настолько же разными, насколько одинаковыми снаружи. Брат всегда был во много раз увереннее в себе, чем я. С возрастом в его лице стало проявляться все больше надменности, в глазах ярче пылала гордость. Он был очень сильным по характеру даже будучи маленьким ребенком. Постоянно ругался с воспитателями, нарывался на ссоры, задирал старших. Мы часто спорили по этому поводу, я всегда просил быть его мягче и добрее к другим людям. Ведь я знал, каким он может быть… но таким он мог быть только со мной. В остальных случаях он являл собой пример типичного детдомовца, который был отчего-то сердит на весь мир, постоянно огрызался и отталкивал от себя любые теплые чувства. Первые годы воспитатели пытались с этим бороться, все же они не в первый раз столкнулись с таким поведением. Но все их действия приводили к обратному эффекту. Если Джима хвалили – он становился самовлюбленным; если с ним ласково разговаривали – он скрещивал руки на груди и лишь усмехался; если его начинали жалеть – он замыкался в себе и не показывал слабостей. Это были защитные реакции, которые выставил его мозг в настройках по умолчанию. Я тоже пытался с этим бороться, но тщетно. Брат упорно винил маму в ее смерти. Как-то раз он проговорился, забывшись в своих размышлениях, и сказанную тогда фразу я запомнил навсегда: «Она оставила Тебя». Словно моя боль была ему тяжелее, чем собственная. Да, он любил меня. Но был и еще один человек, занявший место в его сердце. Имя его Себастьян Моран. Нам довелось познакомиться при не самых приятных обстоятельствах, хотя и довольно банальных. Мне и брату было тогда по четырнадцать, когда мы ушли купаться на реку. Джим остался греться на берегу, а я в одиночку заплыл слишком далеко, где течение оказалось быстрым и довольно холодным. У меня свело ноги, я не успел даже ничего понять, как стал быстро и тихо тонуть. Тихо, потому что не мог что-либо крикнуть или поднять какой-либо шум – меня тянуло под воду. Брат обнаружил неладное, когда я уже скрылся с поверхности. Вот тогда-то меня и спас Себастьян, каким-то чудом оказавшийся рядом. Обычно пострадавшие начинают испытывать какие-либо личные чувства к своим спасителям, но у меня этого не произошло. Я был смущен и даже немного раздосадован этим отчасти глупым происшествием, мне было стыдно перед красивым и статным восемнадцатилетним юношей. А вот Джим… Я сразу заметил в его глазах огонь, который никто и никогда раньше не видел. Брат напугано смотрел то на меня, мокрого и дрожащего, то на незнакомого блондина, который приводил меня в чувство, потряхивая по плечам и говоря какие-то успокаивающие фразы. Но никакие его слова так сильно не взбудоражили мой разум, как произнесенное тихим и искренним голосом брата: «Спасибо». Себастьян тогда просто поднял на Джима голову и улыбнулся. Он не понимал, как много значат эти слова. Какой вес они имеют. Какая ему выпала честь, что он услышал их. Что они предназначались Ему. Нет, он просто улыбнулся и пожал плечами. А брат продолжал ошарашенно смотреть на него, как будто это его вытащили из воды, а не меня. Да, мы привыкли делить все свои чувства пополам. Но благодарность к Себастьяну за спасение он забрал у меня целиком, приумножив ее еще раз в пять. Как-то плавно и почти незаметно, наша жизнь постепенно менялась с появлением в ней Себастьяна. А он действительно не исчез после моего спасения. Хотя, возможно, и собирался, да вот только брат не дал. Джима мгновенно привязало к этому юноше тонкими, но удивительно крепкими нитями. Я видел это в его взгляде, который был практически прикован к незнакомцу; слышал в его непривычно мягком голосе, которым он не обращался ранее ни к кому, кроме меня. Конечно, до конца искренним и настоящим Джеймс все равно не был. Он умело манипулировал, заставляя блондина не уходить сразу, а едва ли не самому завести беседу. Моран этого не замечал, ведь брат давно научился многочисленным психологическим приемам, а поэтому блондин спокойно общался с нами, вернее, с Джимом. Я на тот момент вел себя довольно скованно, что не было моим естественным поведением. Мы словно поменялись с братом местами: он с горящими глазами спрашивал об интересах и рассказывал о себе, а я угрюмо сидел в стороне и косо посматривал на собеседника. Мало что изменилось в этих отношениях со временем. Как ни старался, я не мог преодолеть своей неприязни к Себастьяну. Объективных причин на это у меня не было: он был довольно хорошим юношей, сильным по характеру, уверенным в себе и целеустремленным. Даже чем-то напоминал мне брата. И в этом крылась вся соль. Они оказались так близки по духу, что довольно быстро нашли общий язык. Джим стал часто гулять с ним; не знаю, о чем они разговаривали все эти часы. Сначала брат звал меня с собой, и иногда я соглашался. Просто, чтобы сделать ему приятно. Но потом мне стало все яснее казаться, что мое присутствие там ни одному из них не нужно. Я молча шел рядом, смотря себе под ноги и пиная какой-нибудь камушек, пока он не слетал с моего пути куда-нибудь в кусты. Не видя исходящего от меня энтузиазма, Джеймс все менее активно приглашал меня на эти прогулки, будто исполнял какую-то обязанность, а потом и вовсе перестал это делать. Просто бросал короткое «Я к Басу» на выходе из комнаты и даже не оглядывался. Мой ответ не требовался. Я разрывался тогда между собственным эгоизмом и любовью к брату. С одной стороны – это ведь хорошо, что у него появился такой друг. У Джима никогда не было друзей, у него вообще наблюдались серьезные проблемы в общении. И это мягко сказано. Он отталкивал любого, кто хотя бы просто приближался к нему, что уж говорить о проявлении интереса. И тем занимательнее и страннее казалась мне эта связь с Себастьяном. Почему именно он? Что в нем такого, что он оказался впущен во внутренний мир неприступного и безразличного ко всем Джеймса? Единственный ответ, который я для себя находил – он вытащил меня из воды и не дал умереть. Весьма странная причина, чтобы стать друзьями… Тем не менее, на мой взгляд именно она дала первый, но весьма значительный толчок. Хотя не все ли равно, почему это случилось? Что бы ни стояло за их тесными отношениями, для Джима это было хорошо. Иначе бы он этого не делал. Да, с одной стороны я был рад за брата, правда. Но с другой… мне его не хватало. Шло время, и Джеймс отдалялся от меня все сильнее. Это происходило так постепенно, что я даже не замечал ничего. Пока он не перестал делиться событиями прошедшего дня; пока не перестал желать спокойной ночи (он писал что-то в своем телефоне); пока не перестал ставить на первое место Меня. Я не мог в чем-либо его обвинять, это его личная жизнь, его друзья, в конце концов, мы оба взрослели и менялись. Та разница, что была в нас изначально, разрасталась в геометрической прогрессии. Джим предпочитал холодную расчетливость ума, а я доверялся чувствам и эмоциям. Он жадно проглатывал научные трактаты, лекции по психологии, изучал высшую математику и стратегии ведения войны. В каком-то смысле я тоже увлекался психологией, но с другой ее стороны. Мне нравилось наблюдать естественное поведение человека, его мысли и поведение. Брат же интересовался тем, как это все можно использовать в свою пользу. В нем жил Манипулятор. Во мне жил Актер. Две кардинально разные личности, если подумать. Один людьми управляет по своей воле, другой воссоздает их поведение. И, разумеется, для Джима я стоял как минимум на ступень ниже. Да, вжиться в незнакомый тебе образ и правдиво его показать не так легко, как кажется на первый взгляд. Но, по мнению брата, еще сложнее заставить человека действовать так, как тебе выгодно, да и чтобы он сам об этом не подозревал. Я не спорил. Он всегда был выше меня. Не знаю, насколько в этих отношениях они были похожи с Себастьяном. Почему-то его я никогда не стремился анализировать и понять в широком смысле этого слова. Видимо, сидящая в подсознании неприязнь как к сопернику препятствовала какому-либо шагу навстречу. Я знал его лишь поверхностно, видел только самое главное. Моран был довольно замкнутым парнем, таким же осторожным в выборе своего окружения. Круг его друзей насчитывал всего пару человек, которые учились с ним в университете. Он являлся довольно любознательным, хотя и питал большую часть к спорту. За то время, пока я еще гулял вместе с ними, я услышал множество «познавательных» историй про стрельбу, холодное оружие и рукопашные бои. Занимательная компания, правда? Актер, манипулятор и боец. Нетрудно понять, кто стал «третьим лишним». Эта история достигла своей кульминации (на данный момент) весьма неожиданно. Я не знал и не старался вникать в подробности, но Моран загремел в какой-то скандал на середине второго курса. То ли он сам с кем-то крупно повздорил, то ли кому-то от него что-то понадобилось. Но в итоге дело дошло до крупной драки, зачинщиком которой, естественно, объявили Себастьяна. Джим тогда сутками излучал уничтожающие лучи ярости. Это неудивительно, ведь если он впускал человека в себя – тот становился его неотъемлемой частью. Раньше так было только со мной, брат всегда защищал меня от неприятелей. Теперь в круг его опеки входил и Моран. Проявлял же эту заботу Джим весьма… своеобразно. Он не нашел лучшего способа избавиться от проблемы, чем устранить ее. В прямом смысле слова. Проблема была заключена в юноше по имени Карл Пауэрс, который что-то не поделил с Себастьяном. Через пару недель газеты извещали о странной смерти пловца в бассейне. Когда я увидел заголовок, где скромно было выведено знакомое мне имя, то долго пытался прийти в себя. Несложно было догадаться, что смерть эта вовсе не случайная. Конечно, остальные даже подумать об этом не могли, но мне-то все было ясно. Я знал Джима, видел его состояние в последние дни, понимал, на что он способен. Хотя нет, признаться честно, я не мог ожидать, что он зайдет н а с т о л ь к о далеко. Одно дело манипулировать разумом людей, управлять ими, как тряпичными куклами. С этим я смирился. Но вот убийство. Настоящее убийство. И плевать на все те оправдания, что твердил мне Джим. Какая может быть разница, задушил ты человека своими руками или просто подменил лекарство? Причиной его смерти все равно будешь ты. И это уже ничем не смыть. Я смотрел на брата и мечтал просто проснуться. Он выглядел таким спокойным, таким… удовлетворенным. С его рук будто сочилась кровь, а он лишь слизывал ее и ухмылялся. Это жутко, видеть в таком положении человека, с которым ты вырос. Меня разрывало на части от одновременной любви и неприязни к брату. Его хотелось обнять и ударить по щекам. Но мне пришлось смириться, потому что без него я просто не мог. Ситуация же с Себастьяном от этой смерти никак не изменилась. Его отчислили из университета, а через несколько месяцев он ушел в армию. Джим сильно психовал, предлагал подделать документы, купить в конце концов какую-нибудь справку. Он не хотел отпускать единственного друга, внутри у него сидел спрятанный ото всех страх, что по возвращении блондина они уже не станут так же общаться. Но Морана это не остановило, он наотрез отказался прибегать к какому-либо мошенничеству. В последний день его пребывания в городе не было никаких слез или долгих и мучительных прощаний. Себастьян просто зашел к нам и отдал Джиму его книгу (он брал ее почитать), после чего как-то неловко улыбнулся, махнул рукой и вскоре удалился. Брат снаружи казался вполне спокойным, он продолжил так же сосредоточенно заниматься математическим анализом, но я видел, что происходило на самом деле. Он ощущал боль, возможно, даже впервые настолько сильную. Его вновь оставили, как раньше это сделала мать. Но теперь, уже будучи довольно взрослым, он воспринимал это во много раз острее. И что самое страшное, он не смог ничего сделать, не подействовали никакие манипуляции и секретные приемы. Человек, которого он впустил в свою душу, просто взял и ушел из нее. И пусть он не закрывал за собой дверь, ведь Себастьян говорил, что обязательно вернется, к тому же будет частенько писать. Для Джима это был серьезный удар, после которого он сам с громким треском захлопнул ту самую дверь. В тот день я не сразу решился как-то показать то, что вижу его состояние. Мы оба упорно делали вид, будто ничего не произошло. И только вечером, когда брат уже лег спать, я выключил свет и присел на его кровать, ласково опустив руку на темные волосы. Ему понадобилась пара секунд, после чего он молча развернулся и притянул меня к себе, заставляя лечь рядом. Спустя очень долгое время мы вновь спали вместе, погруженные каждый в свои мысли. И тогда где-то на краешке моего сознания я подумал, что теперь все наладится. Рано или поздно Джим забудет своего друга, пройдет боль утраты и «предательства» и он снова станет моим братом, снова поставит меня, а не кого-то другого, на первое место. Мне было стыдно за эти лицемерные мысли, но избавиться я от них не мог. Это называлось надеждой. Уже на следующий день после отъезда Морана Джим полностью преобразился. Он был более чем активен, буквально взрывался от переполнявшей его энергии. Его глубокие карие глаза лихорадочно горели, руки ни на секунду не останавливались, постоянно что-то показывая в воздухе, мимика лица пугала своим буйством. И все это вовсе не было хорошим знаком «поправки», а как раз таки наоборот. Он будто пытался как можно ярче показать, что у него все в порядке, что вот он, живет, как и прежде. И чем старательнее он это демонстрировал, тем яснее для меня становилось, что это все глупая и дешевая игра. Брат прятал боль и прятал ее прежде всего от самого себя. Он пытался доказать, что не может испытывать каких-либо чувств из-за исчезновения какого-то человека. Это так сильно ущемляло его гордость, ведь одно дело просто привязаться к другу, а другое - страдать по его потере. Такой роскоши Джеймс просто не мог себе позволить. Я же не имел и малейшего понятия о том, как себя с ним вести. На мои немногочисленные попытки завести разговор или просто обнять, брат отвечал довольно резко и якобы непонимающе. Упорно твердил, что с ним все в порядке, что нечего его успокаивать. Да, из меня актер лучше, чем из него, гораздо. Думаю, он и сам это признавал, но его это все равно не останавливало. Сложно сказать, когда именно Джим вернулся к своему нормальному состоянию. Это происходило довольно медленно, шрамы постепенно затягивались. Мы вновь стали сближаться, вновь стали центрами друг для друга. Признаться честно, я был счастлив. Брат всегда был рядом со мной, делился своими мыслями, не скрывал эмоций и чувств. Ему всегда нужен был слушатель, и я вновь получил эту роль. Но рано или поздно наступают перемены. Прошло около года той тихой жизни, когда мы были полностью предоставлены друг другу. Пока однажды я не вернулся с занятий в театральном кружке и не обнаружил в нашей комнате до боли знакомого мне юношу. Да, это был Себастьян. Он сидел в кресле напротив Джима, внимательно смотря на него и сохраняя молчание. Ни один из них даже не дернулся, когда я замер на пороге, а затем неловко откашлялся и поздоровался. У них были такие лица, словно они решали серьезную проблему. Хотя на самом деле так и было. Они оба пронзали друг друга взглядами, желая одержать верх, но никто не собирался сдаваться. Брат тогда коротко и твердо бросил мне, чтобы я оставил их наедине. Я все понимал и удалился, но не слишком далеко, чтобы слышать их разговор. Да, шпионничать нехорошо, но это было важно для меня. Я должен был знать, чем закончится это для Джима, что он вообще теперь чувствует. Они не виделись больше года, но смотрели друг на друга вовсе не как случайные знакомые. И разговаривали они так же. Тихо, напряженно, отчего я либо не мог расслышать ничего, либо четко различал эмоциональные крики. Помню четко ключевую фразу брата: «Я не хочу делить тебя с войной». Она выражала все его чувства, всю суть. Он был собственником, предмет либо принадлежал ему, либо вовсе не интересовал. Как же он мог отпустить человека, продолжая при этом время от времени общаться? К тому же отпустить не куда-то, а на настоящую войну. Моран пришел сообщить, что прошел испытательный срок и теперь его готовы отправить в Афганистан. Не самая радужная новость, которую хочется услышать. Особенно Джиму. По его голосу было ясно, что он не был к такому готов, что он еще не забыл этого человека. В какой-то момент я услышал крики брата, какой-то шум, а затем его взвизг «Отпусти меня». Естественно, я вскочил с места и кинулся к двери. Но в следующую секунду я замер на месте, не в силах что-либо предпринять. Моран придавил брата к стене, обе его ладони лежали на его щеках, а сам он… целовал Джима. Рьяно, страстно, жадно. И тот даже не сопротивлялся, его руки на мгновение замерли в воздухе, будто желали оттолкнуть блондина, но затем мягко опустились на плечи. А затем поднялись к шее. Смяли волосы. Прижали к себе. Первым меня заметил Джим. Не знаю, почему это произошло, ведь я так и стоял, не шевелясь и не желая верить в увиденное. Брат испуганно отшатнулся от блондина, вырываясь из его объятий. Тот понимающе сделал шаг в сторону, словно принимая третью сторону. Ему было не до меня, я вообще явно мешал Себастьяну одним своим существованием, особенно в тот момент. А вот Джеймс смотрел на меня с такой паникой, что я понял – не все потеряно. Будь на моем месте любой другой человек, брату было бы наплевать на произошедшее; он бы смотрел нагло и с вызовом, мол, вот он я, любуйтесь. Но мое мнение было для него важно, он принялся сбивчиво оправдываться, объяснять ситуацию, заламывать руки от волнения. Оказалось, что к таким отношениям они пришли незадолго до отъезда Себастьяна. Пара месяцев, когда они были по-настоящему близки, а затем наступил долгий год без единого письма или звонка. Это полностью объясняло то поведение Джима, ведь от потери друга так мало кто страдает. Я отнесся к этому спокойно. Во всяком случае, старался это показать. Не мне решать, с кем брату иметь отношения. Однако внутри я чувствовал некую обиду, укол необоснованной ревности. Для меня существовал только Джим, у него же был другой человек, которому он вручал свои душу и тело. Это неприятно ранило меня, но сказать ничего вслух я так и не смог. Окончание их разговора в тот день я знаю по рассказу брата, потому что сам решил больше не подслушивать и ушел. Они тогда долго не могли ни к чему прийти. Отговорить Морана от ухода на войну было невозможно, в его голове перемкнул принцип, и теперь ничего нельзя было изменить. А Джима терзали противоречивые чувства, он не мог вновь отпустить этого человека и не хотел страдать «в разлуке». Но, в конце концов, они разошлись каждый своей дорогой. И на этот раз действительно надолго. Теперь брат не строил из себя неудавшегося актера и не демонстрировал, как у него все хорошо. Он не скрывал свою боль, но при этом не стремился изливать душу. Просто был погружен в себя, молчалив, часто неподвижен. Живая мумия… это пугало. Хотя я знал, что вскоре это закончится. Если смог забыть Морана в первый раз, сделает это и во второй. Вот только теперь он каждый раз внимательно вслушивался со страхом в глазах, когда называли получателей пришедших писем. Он боялся получить извещение о гибели солдата. Хотя на самом деле сюда оно вряд ли бы пришло. Спустя полгода нас увлекли совсем другие заботы. Поступление в университет. У Джеймса с подготовкой к экзаменам не было никаких проблем, он всегда обгонял программу и знал все наперед. Мне же было несколько тяжелее, я хоть и не был тупицей, как игроки футбольной сборной, но и к умникам себя причислить не мог. Брат стал помогать мне, натаскивал меня лучше любого репетитора. В итоге мы оба поступили в престижные университеты: он на факультет математических наук, а я на актерский. Каждый стал заниматься любимым делом. Джим с головой ушел в исследования и работу ума, я же профессионально обратился к своей творческой натуре. Мы оба были так поглощены новыми событиями, что быстро забыли о событиях прошлого и вновь стали ближе, но уже несколько иначе. Мы оба взрослели, постепенно превращались из мальчишек в статных юношей. Это отражалось и на наших отношениях, которые стали более серьезными и менее инфантильными. Мы все чаще углублялись в себя и свое занятие, но потом время от времени будто снимали очки и удивленно и с любовью смотрели друг на друга. В такие моменты мы вновь превращались в детей, которые просты сердцем и беззаветно любят друг друга за одно свое существование. Что касается отношений с другими людьми, тут мы были полностью противоположны. Я любил быть в толпе, общаться с одногруппниками, участвовать в различных конкурсах и мероприятиях. Почти все на факультете знали меня, эдакий вездесущий активный весельчак. А вот Джим наоборот, не стремился расширять круг своих знакомств, точнее укреплять какой-либо дружбой эти знакомства. Он был одиночкой, который не нуждается в чьем-либо наличии рядом. Скорее всего, брат просто не мог решиться вновь кого-то подпустить к себе. Он знал, как это может быть больно, и поставил полную изоляцию от внешнего мира. Хотя при этом у него был активный контакт с девушками, которые никогда не повторялись. Я старался не обращать на это особого внимания, в конце концов, это естественное поведение для одолеваемого гормонами юноши. Шли годы, мы оба окончили свои университеты. Я сразу же пошел работать в театр, желая связать свою жизнь именно с этой сферой. Джим какое-то время остался преподавать на своей кафедре, он согласился на это после долгих уговоров декана. Но продержался брат там недолго, вполне предсказуемо такая деятельность ему наскучила. Он хотел получать информацию для размышлений сам, а не давать ее в готовом виде нерадивым студентам. И поэтому Джеймс вскоре ушел в свободное плавание. Первое время он не особо активно посвящал меня в детали своей жизни, а я, ввиду своей занятости в театре, не особо спрашивал. Но позже (гораздо позже) я узнал, что брат открыл бизнес. Не совсем честный бизнес. Подпольный, если быть еще точнее. Подробности этого дела не так важны, к тому же для самого Джима это было лишь началом взлетной полосы. Оказалось, его уже давно привлекало криминальная сфера, было здесь что-то притягательное и опасное. А ведь брату всегда не хватало острых ощущений и адреналина. Со временем он набирал обороты, переходил все выше, его уровень неумолимо рос. Он недолго простоял в мелких воришках, чего и следовало ожидать. Если что-то Джеймсу нравилось – у него это получалось на отлично. А нарушать закон, оставаясь при этом на свободе, ему нравилось безумно. Конечно, меня это все довольно сильно беспокоило. Главным образом, потому что Джима могли поймать и упечь за решетку. Но на это он всегда пренебрежительно махал рукой, говоря: «Когда-нибудь я там окажусь, но по своей воле, и уйду тогда, когда мне самому захочется». Я не придавал этим словам значения. Он всегда был самоуверенным, и теперь тоже считал, что никто не сможет его победить. Но спустя долгое, очень долгое время судьба вновь подкинула нам неожиданный сюрприз. В тот вечер Джим опять пропадал на сделках с какими-то нелегалами, а я репетировал у нас дома новую роль. Как вдруг раздался дверной звонок. Я никого не ждал, а брат всегда носил с собой ключи, поэтому пришлось несколько удивиться такому позднему гостю. А им оказался высокий статный мужчина с короткими светлыми волосами и светло-серыми глазами. Под мешковатой одеждой защитного цвета было видно сильное тело, на руках красовались шрамы. Весь его вид излучал спокойствие и уверенность в себе. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы поверить – стоящий прямо передо мной человек действительно Себастьян Моран. Ему же понадобилось гораздо меньше времени, чтобы добродушно улыбнуться и сказать: «Привет, Ричард». Я был в шоке. Прошло восемь или даже девять лет, а он без ошибки понял, что перед ним я, а не брат. Он не спутал нас спустя столько времени, и в его взгляде все так же читалась та теплота, обращенная вовсе не ко мне. «А где Джим?» - первое, что он спросил после приветствия. Разумеется, моей реакцией на его неожиданное возвращение было отторжение. Какое право он имел вновь врываться в нашу жизнь? Он не давал о себе знать столько лет, а теперь вдруг решил объявиться как ни в чем не бывало. Это так возмутило меня, что я даже высказал все свои мысли вслух, после чего выставил Себастьяна за дверь. Судя по его спокойному лицу, он и не ожидал другого варианта развития событий. Да, вряд ли его с распростертыми объятиями впустили бы в дом и усадили бы с пледом у камина. Вот только уходить Моран явно не собирался. Я увидел его из окна гостиной, он встал около своего байка, опираясь на корпус бедрами, и закурил. Было видно, как не спеша он вдыхает никотиновый дым, как глубоко затягивается и после небольшой паузы выпускает из себя сизые клубы. Только тогда, оставшись в одиночестве, я позволил себе рассмотреть старого знакомого более внимательно. Он возмужал, если можно так сказать. На самом деле сложно описать все те изменения, они были слишком эфемерными и неявными, хотя в своей совокупности давали совершенно иного человека, нежели я знал прежде. Если раньше он был энергичным юношей, то теперь стал серьезным и сильным мужчиной. Себастьян долго простоял около порога нашего дома. Я временами посматривал в окно, в надежде обнаружить там пустую улицу, но каждый раз находил знакомый силуэт. Нет, этот человек не мог так просто сдаться. И в итоге он дождался своего. Спустя несколько часов к дому подъехал автомобиль Джеймса. Я сразу почувствовал, что брат устал, он был отстранен и рассеян, не сразу заметил человека на краю дороги. Но потом, спустя секунду, когда их взгляды пересеклись, он преобразился. На лице был написан шок, я видел это даже из окна комнаты. Джим словно увидел давно забытого призрака. Они какое-то время просто стояли и смотрели друг на друга, окаменелые от испытываемых эмоций. А потом начали говорить. Сначала делая вид, будто безразличны друг к другу, потом в жестах брата появлялось все больше эмоций. Я мог прочитать в нем возмущение, порой даже сквозивший гнев, но больше всего в нем было внутренней борьбы, бушующих противоречий. Он метался между чем-то и никак не мог сделать выбор. В конце концов, они разошлись, на чем-то при этом договорившись. Джим вошел в дом, погруженный в свои мысли, абсолютно не замечая меня. Поэтому подробности произошедшего я узнал только не следующий день. Оказалось, Моран вернулся из армии уже довольно давно, но война никак не отпускала его, вернее он сам не хотел отпускать эти ощущения, ища адреналин повсюду. Полковник в отставке не мог найти подходящую работу, его угнетала рутина, а продолжать служить на государство не было желания. И тогда он услышал о Мориарти (на тот момент он уже сменил нашу скучную фамилию Брук на более благозвучную и пугающую). А кто еще может дать острых ощущений, как не он? Да, Себастьян пришел «устраиваться на работу», а вовсе не восстанавливать отношения. Во всяком случае, именно так он говорил. Но было ясно по поведению обоих, что так просто эта история не закончится. Джим принял его в качестве снайпера (хотя об этом он рассказал мне много позже, так как не стремился посвящать меня в свои криминальные дела). Я мало что знаю об их совместной работе, это не имело прямого значения. Первое время брат вообще молчал, словно никакого Себастьяна не существовало. Постепенно он, видимо, привык к этому возвращению и стал несколько многословнее. Не знаю, что именно творилось тогда в его душе. Скорее всего, боролся с желанием вновь впустить Себастьяна в свою душу. Но это явно происходило против его воли. Потому что спустя некоторое время Моран стал появляться у нас дома, якобы по деловым вопросам. Потом я вернулся домой слишком рано и меня встретили гортанные стоны. А после этого Джим внезапно расщедрился и подарил мне на день рождения квартиру в центре города. Не удивительно, что почти сразу после моего переезда Себастьян стал жить на моем месте. Увы, но я не мог радоваться за них с чистой совестью, хотя и осуждать было не за что. Я просто ревновал, эгоистично и лицемерно, ничего не говоря ни одному из них. Молча затыкал свои чувства, не позволяя никому узнать о них. Не могу сказать, правильно ли это. Но даже если нет, что изменили бы мои откровения? Скажи я Джиму, что нуждаюсь в нем и бешусь от одного упоминания имени Морана, что он предпринял бы? Да ничего, я уверен в этом. Чувства, овладевшие им тогда, были превыше каких-либо других. Эти двое были больны друг другом, это было ясно сразу. И сделать ничего уже было нельзя, мне оставалось только молча и покорно удалиться со сцены, оставляя их наедине с собой. Привыкнуть к одинокой жизни в большой и пустой квартире оказалось не так-то просто. Я долгое время не мог отучиться ждать возвращения брата, не мог освоиться с тем, что я один. И заваривать нужно только одну чашку чая. И не спрашивать «нужно ли что-то постирать?». И… Одним словом, мне было хреново без него. Сначала я поддерживал нашу связь звонками, даже пытался вытаскивать его на прогулки. Но соглашался он на это все реже, говорил, что у него дела. Потом и разговоры по телефону стали короче. Пока вовсе не сошли на нет. Я чувствовал себя старой ненужной собакой, которую выкинули на улицу после покупки молодого и красивого щенка. Только чем же я хуже? Разве знал его Себастьян так, как я? Он не провел с ним детство, не был посвящен в секреты юного гения, не замазывал зеленкой его раны после драк с мальчишками, не лепил с ним зверей из пластилина, не читал вслух сказки братьев Гримм, не мечтал о великом, глядя на проплывающие над головой облака… Ничего он о нем не знал. Провел рядом жалкие два года, когда оба были еще подростками. Что такое два года в сравнении с нашей общей жизнью? Это лишь секунда, маленькая капля. Так почему именно она так зацепила Джеймса? Почему эта капля буквально отравила его? Я не знал. И, возможно, не хотел знать. Некоторые вещи лучше просто оставить. Спустя какое-то время наше общение полностью свелось к нулю. Джим появлялся лишь тогда, когда Моран надолго уезжал на задание. В такие дни брату становилось невыносимо одиноко, он без предупреждения и не спрашивая позволения переезжал ко мне. Собственно, я никогда не был против. Несмотря на всю злость и обиду, я был рад его видеть. Было приятно слушать его рассказы о разных делах, об играх с правительством и службой безопасности. Да, все это противозаконно и даже аморально. Но он мой брат, волей неволей мне пришлось принять это страстное влечение к разрушению мира вокруг. Хотя данное суждение не совсем верно. Его целью не было создание руин вокруг себя. Он просто наслаждался процессом, тем, как опутывал мир своей липкой и вездесущей паутиной. Ничто не приносило Джеймсу такого удовольствия, как вид склонивших колени перед ним людей. Именно поэтому его так увлек Шерлок Холмс. О существовании этого человека я впервые узнал от брата, когда он в очередной раз жил у меня. Джиму нужен был слушатель, поэтому он постоянно рассказывал мне о той игре, что велась у него с детективом. Я долго не хотел верить, но все же пришлось… Он был болен этим человеком. Его глаза горели во время описания Холмса. Джим впервые встретил достойного соперника. Ведь ему было необходимо соревнование (разумеется, чтобы в итоге его выиграть). И, в конце концов, мне пришлось признать – он любил его. Да, внутри Джим был настолько велик, что не мог отдать себя только лишь одному человеку. Во мне он находил моральную поддержку, со мной он расслаблялся и отдыхал от вечно гнетущего и напряженного мира. Моран же наоборот, дарил ему новые яркие ощущения, не позволял оставаться в застое. А с Шерлоком можно было включить свой мозг на полную мощность и наслаждаться игрой разума. Все эти чувства каким-то образом уживались в брате вместе, в то же время постоянно конфликтуя и вытесняя друг друга. Но иначе Джим просто не умел. Вся эта игра с Холмсом закончилась одновременно банально, но и так, как никто не ожидал. Это была уже глубокая ночь, когда меня разбудил телефонный звонок. Я сразу понял, что что-то не так, потому что звонил Себастьян. Его голос был сух даже для него. А еще он едва заметно дрожал. И этим голосом мужчина произнес: «Джим в реанимации. Меня не пускают». Мне тогда хватило нескольких минут, чтобы собраться и выбежать из дома. Попутно я узнавал у Морана детали произошедшего. Это было так до странности смешно, что просто не верилось. Ведь Джеймс стоял на верхушке криминального мира, он был в нескольких шагах от того, чтобы подчинить себе все ведущие страны Европы, он ставил на колени британское правительство и утирал кровь с рук их же галстуками. Он был могущественен, как никто ранее, при этом оставаясь в тени для простых людей. Призрак, о котором знают лишь избранные, но влияние и присутствие которого чувствует весь мир. Казалось бы, если старуха с косой и настигнет этого человека, то непременно от рук врага или правосудия. Но никак не по вине пьяного водителя. Что может быть тривиальнее, глупее, чем смерть в автокатастрофе? Это не укладывалось в голове. Зачем Джиму понадобилось изображать из себя таксиста, разыгрывать Шерлока? Вот зачем? Побаловать самолюбие, покрасоваться на сцене. И к чему его привела эта сцена? К койке в реанимации, где врачи пытались втолкнуть ускользающую жизнь в его изувеченное тело… Во время операции я сидел рядом с Мораном. Мы оба молчали, почти не двигались. Каждый из нас умирал вместе с любимым человеком. И нельзя было сказать, кому было хуже. Я видел боль в этих голубых глазах, и скажу даже больше, я видел в них страх. Думаю, ни один талиб в Афганистане не видел этого чувства в нем. Так же, как ни один человек не видел того огня в глазах Джеймса, который был всегда обращен к блондину. Когда брат начал приходить в себя, мне, как родственнику, позволили пройти к нему в палату. Я сразу вскочил с места и ринулся вперед, но в последний момент оглянулся и вздрогнул, увидев выражение лица Себастьяна. Он смотрел на меня с такой верой, надеждой. Больше всего на свете он хотел бы пойти туда, быть рядом с Джеймсом, но нет, нельзя. И он словно обращался ко мне: не подведи, поддержи его, помоги. Мы обменялись взглядами всего на секунду, но каждый все понял. А Джиму было действительно плохо. Ему разворотило бок, была сломана пара ребер, рассечен висок. Автомобиль врезался прямо в дверь у водительского сидения. И последствия этого были колоссальны. На Джима было страшно смотреть, но я, не медля, взял его за руку и коснулся губами побитых костяшек. Брат на это слабо улыбнулся. Но так тепло, так любяще, что мои глаза тут же заволокла дрожащая пелена. Не знаю, каким обезболивающим его накачали, но во взгляде Джеймса читалась такая ласка, которой я не видел уже многие годы. Он даже нашел в себе силы перевернуть ладонь и погладить мою щеку кончиками пальцев. Брат знал, что ему пришел конец. Его представление окончено, занавес медленно опускался над сценой, меркнул свет софитов. И ему ничего не оставалось, кроме как смиренно ждать, когда тяжелая ткань коснется жесткого деревянного пола. Он впервые был таким покорным. Словно встречал старую знакомую, хотя так на самом деле и было. Только раньше смерть приходила не к нему, а по его велению. Не знаю, сколько тогда прошло времени. Мы оба молчали, потому что говорить то было нечего. Но в самом конце Джим все же облизнул пересохшие губы и медленно, очень тихо сказал: «Встань на мое место. Закончи игру с Шерлоком. И… проследи за Себастьяном. Чтобы он ничего не сделал». Было видно, что последняя просьба далась ему особенно тяжело, хотя была самой важной. Я тогда ничего не ответил, просто кивнул. Но брат знал, что этим кивком я даю самую крепкую клятву. Первую и последнюю. Только для него. Он умер спустя долгие восемь часов. Тихо, молча, без боли и горячки, без судорог и припадков. Просто сначала чуть крепче сжал мою ладонь, сделал один глубокий вдох, отчего его ноздри расширились, а затем весь ослаб, расслабился. И писк прибора слился в один непрерывный звук. А я перестал что-либо видеть. Слышать. Чувствовать. Только тогда Себастьяна впустили в палату. Я боялся смотреть на него. Все это время он провел в одиночестве, не зная, что происходит с Джеймсом. И вот теперь он видел перед собой мертвое тело ранее любимого им человека. Не знаю, кому из нас было в тот момент тяжелее… Сказать о последней просьбе Джима я смог только после его похорон. Не сделай я этого – наши пути с Себастьяном разошлись бы навсегда. Но я озвучил слова об игре с Шерлоком. Конечно, сначала Моран сморщился и молча покачал головой, что даже не было знаком отрицания как такового. Он и слышать не мог это имя, виня детектива в смерти Джима. Именно этой слабостью я и воспользовался. Я внушил ему ненависть, внушил жажду мести. Себастьяну нужно было топливо, чтобы жить, ему нужна была какая-то цель. Ею стало сокрушение Шерлока Холмса. Мы стали работать вместе, стали в кратчайшие сроки восстанавливать план Мориарти, хранящийся на обрывках бумаг и в его многочисленных блокнотах. Но наша задача отличалась от первоначальной, ведь Джиму было интересно именно играться, соревноваться в силе умов. Нам же требовалось полное уничтожение противника. Впервые я увидел Шерлока, когда он вломился в дом журналистки Кити. Судя по лицам окружавших меня людей, играл я неплохо. Мне всегда это удавалось. Хотя было тяжело не сорваться и не попытаться убить этого человека прямо на месте. За время внушения ненависти Морану, я и сам успел невольно ею пропитаться, хотя сначала не имел к нему такого отношения. Но теперь я действительно желал повергнуть Холмса. И так мы оказались с ним на крыше больницы святого Бартоломея. Каждый из нас знал, что это последний акт. Вопрос лишь для кого. Я до последнего момента был уверен в нашей с Мораном победе, мы все тщательно продумали и спланировали. Но как оказалось, даже наших умов, сложенных вместе, не хватило, чтобы поравняться с умом Джима. Я говорю именно Джима, потому что только он мог так уверенно манипулировать людьми, ничуть не сомневаясь в результате своих действий. Мы же порой действовали наугад, полагаясь на интуицию и судьбу. Именно на эти два фактора я положился, когда сжал револьвер в кармане своего пальто. Обычно люди оставляют свои последние желания и обращения. Так вот. Шерлок. Я проклинаю тебя. Да, ты не сделал ничего для смерти моего брата, но именно ты послужил ее основой. И я до последнего исполнял его просьбу, пусть и искаженную на свой лад. Себастьян. Дальше без меня. Убей этого ублюдка, если он сам не сможет. И оставайся живым сам. Джим. Прости. Я пытался. Я скучал по тебе, брат.