Король и кошка

Алукарду не нравилось, как она смотрит на него. Хотя «нравиться» – это, конечно, не очень подходящее слово. Взгляд был тревожный, сверлящий и упорный настолько, что он чувствовал его не только затылком, но и всей спиной. Вообще-то Алукард привык, что на него смотрят – чаще всего с ужасом или пугливым болезненным любопытством – и не обращал ни малейшего внимания. Во всем огромном особняке было лишь два исключения: хозяйка Интегра и старый Уолтер – но он привык и к открытому, властному взгляду госпожи, и к уклончивым, непроницаемым взглядам дворецкого. Полицейская смотрела как-то не так, неправильно. Алукард сунулся было в ее мысли, чтобы понять, в чем дело. «Ну, что еще?» – рыкнул он, и его обдало такой паникой и мешаниной чувств, мыслей и ощущений, что он счел за лучшее убраться восвояси. «Даже кошка может смотреть на короля», – вспомнил Алукард и не стал искать порядка в голове Серас Виктории. Его терпение истекло после операции в Патрике. Слишком много тогда произошло неожиданного и необъяснимого. Алукард не просто лишился головы: клинок безумного священника всколыхнул черные мертвые воды памяти и пробудил полустертые воспоминания о той, самой первой смерти; Интегра ввязалась в безрассудный бой и лишь чудом уцелела, а Полицейская вообще творила и говорила черт знает что. А еще – смотрела и думала, постоянно думала о нем. Алукард не мог ничего поделать ни с собой, ни с Александром Андерсоном, ни с Интегрой Хеллсинг, и потому выбрал мишенью для своего тоскливого раздражения Полицейскую. Она испуганно ойкнула, когда хозяин выплыл ей навстречу из стены в подвальном коридоре, и отчаянно зажмурилась, когда он притиснул ее к холодным камням и навис огромной черно-красной тенью. – Говори! – потребовал Алукард, но она зажмурилась еще крепче, замотала головой, и тогда он прибавил немного мягче: – Не бойся. Это, как ни странно, помогло: Полицейская распахнула огромные голубые глазищи, но в ее мыслях по-прежнему царил первобытный хаос. – Ты чего-то хотела от меня. Так говори! – Нет, я… ничего, хозяин, – она покраснела совсем как человек и даже сумела улыбнуться, неловко и чуть виновато. Это не ненависть, не страх, не желание, не голод – не то, что он привык видеть в молодых вампирах и что был готов увидеть в ней. Нет, что-то другое. – Говори. Она покраснела еще сильнее, прикусила губу, раздумывая, и в конце концов сказала: – Я все время думаю кое о чем… и хотела спросить. – Спрашивай, – Алукард ощутил, что снова начинает терять терпение: похоже, Полицейская докучала ему все это время из-за какого-то пустяка, не стоящего даже минуты внимания, а теперь не имеет и капли смелости, чтобы признаться в этом. – Вам было очень больно, когда?.. – она протянула руку и коснулась его шеи точно там, где вонзился клинок Александра Андерсона. Прикосновение было легким, как крыло бабочки, и ласковым, как теплая вода. Алукард почувствовал себя растерянным. Никто прежде не задавал ему подобного вопроса. Хотя нет, много лет назад что-то такое спрашивала Интегра, но тогда он нашел ответ: полуправду, полуложь, как всегда, которые, конечно, не удовлетворили хозяйку, но все же отбили у нее желание вести эти странные разговоры. Полицейская смотрела на него – выжидающе и немного испуганно, но руку не убирала. Осторожные, слишком теплые для вампира пальчики лежали на его шее, чуть поглаживая кожу и как будто пытаясь нащупать и излечить невидимую рану. – Я никому не скажу, – зачем-то прошептала она, и Алукард едва не расхохотался. Чего она хочет? Чтобы он поцеловал ее? Нет, не этого. Чтобы взял прямо здесь, впечатав спиной в грубую каменную кладку? И не этого тоже. Просто лишилась рассудка? Такое вполне могло произойти и даже все объясняло. Но ее прикосновение было слишком и неожиданно приятным, и Алукард признал: – Да, Полицейская, это было по-настоящему больно. А еще – весело и захватывающе, и взбудоражило его густую медленную кровь, но о таком он говорить не стал, чтобы не спугнуть ее застенчивую, ничем не объяснимую нежность. Она кивнула – серьезно, словно узнала что-то действительно важное, – и снова прикусила губу. – Это все? – он выпрямился и отступил на шаг, давая ей свободу. – Да! Спасибо, хозяин, – Полицейская вдруг разом стряхнула с себя всю задумчивость и широко улыбнулась. – Ну, тогда я пойду? Не дожидаясь ответа, она развернулась и помчалась прочь по коридору, громко топая тяжелыми ботинками. Алукард был готов выкинуть странное происшествие из головы, но через несколько дней оказалось, что это не только не «все», а, напротив, самое настоящее начало чего-то, чему он не мог подобрать названия. И когда на очередном задании его изрешетили из автомата до одной из смертей и даже чуть больше, Полицейская пришла к нему сама. На сей раз он не стал сражаться с ее робостью и допытываться, что же ей нужно, а сразу сказал: – Не забивай голову ерундой, Полицейская! Наши раны излечиваются без следа и легко забываются. Тут не о чем беспокоиться. Она покорно кивнула, однако весь ее вид говорил о том, что подобные доводы не слишком-то впечатляют. – Но если хочешь, можешь убедиться сама! – оскалился Алукард. Полицейская испуганно хлопнула глазами, дернулась, словно вообразила, что сейчас он вытащит «Кассул» и еще раз продемонстрирует на ней возможности вампирской регенерации, а потом снова отчаянно покраснела и сказала, ткнув пальцем в пуговицы пиджака: – Тогда покажите. Алукард рассмеялся, неспешно расстегнул пиджак, затем рубашку, обнажая грудь, и пригласил: – Ну, смотри, – и тут же с изумлением осознал, что испугал и смутил свою дракулину недостаточно: она шагнула к нему, твердо намеренная убедиться. Никаких ран и даже никаких следов, конечно, не было, но когда тепловатые ладони Полицейской легли ему на грудь, Алукард вздрогнул, словно она и в самом деле сумела забраться ему под кожу. Полицейская приходила снова и снова: после разгрома особняка тихо сидела на подлокотнике его кресла и задумчиво перебирала черные змеящиеся пряди, а потом еще – прижималась щекой к красному, пропахшему пылью и порохом плащу; и еще – гладила холодные, будто выточенные из камня, никогда не знавшего солнечного света, плечи. Иногда в такие моменты желание накрывало его, словно горячая волна, и он стискивал зубы, готовый крикнуть: «Пошла вон!» – и прекратить это безумие раз и навсегда. Можно было, конечно, принудить ее, загипнотизировать, заморочить голову, но Алукард знал, что она не желает его, а сам он не получит ничего достаточно захватывающего или интересного; ничего такого, что сравнится с этими робкими, целомудренными прикосновениями. За свою жизнь и не-жизнь он сломал достаточно вещей, чтобы понимать: еще одна не принесет ему ни радости, ни покоя. И Алукард решил оставить все как есть. Так у него появилась тайна в настоящем – не одна из тех плесневелых, мрачных историй, которыми полно было его прежнее существование и о которых он сам едва помнил и уж точно не собирался тревожить лишний раз, а пустячный, по его меркам, секрет. Невинный и немного нелепый – его было легко и хранить, и носить под сердцем. – Зачем ты это делаешь? – спросил Алукард однажды. – Ты же знаешь, что боль вампира – всего лишь тень боли человека. Полицейская задумалась, словно подобный вопрос никогда прежде не приходил в голову ей самой. – Может и так, – подумав, ответила она, – но вы все равно не просто оружие, не ходячий пистолет. Несправедливо, что никто не помнит об этом! Алукард расхохотался: – Так ты, стало быть, любишь справедливость, а, Полицейская? Она, как всегда, покраснела, но взгляда не отвела: – Наверное. То есть, наверное, справедливость я тоже люблю. Алукард не нашелся, что на это ответить. Полицейская продолжала приходить и продолжала смотреть на него – теперь уже немного по-другому: не так испуганно и тревожно, зато теплее и дольше, и как будто одна в целом «Хеллсинге» не помнила о том, что он – чудовище из чудовищ. И хотя она сдержала обещание и ни с кем и словом не обмолвилась о том, что происходит между ними, Алукарду казалось, что ее взгляды рассказали бы внимательному наблюдателю достаточно и даже слишком много. Но кому интересно, о чем думает кошка и почему смотрит на короля? «И что же, ты так и будешь… продолжать?» – спросил он как-то мысленно, когда Полицейская пришла к нему снова и, забравшись на подлокотник, ткнулась носом в твердое плечо. «Буду. Если позволите, – сказала она и торопливо добавила: – А еще буду помогать вам и беречь, как смогу». Глупая-глупая Полицейская, сама не понимает, что несет! И это тоже было смешно, как и все, что она говорила и делала тут, но на сей раз Алукард не засмеялся, лишь улыбнулся и накрыл тяжелой ладонью дрожащие влажноватые пальцы. «Опрометчивое обещание, Серас Виктория. Но я с удовольствием посмотрю, как ты справишься».