Я нарисую углем твою душу.

      К северу от центра Города, ближе к окраине, на невысоком пригорке расположилось небольшое старинное кладбище. Существующее уже не одно столетие это последнее пристанище вечных душ мело неоспоримую архитектурную ценность. Разбитое еще во времена царствования Солнечного Короля, кладбище было исполнено в том роскошном стиле, в котором позволяют себе жить только блистательные аристократы. Оградой служили неровные, причудливо обтесанные куски грубого щербатого камня, уложенные, однако, в некой художественной последовательности. По обеим сторонам от литых, скованных темно-зелеными цепями плюща, чугунных ворот, на высоких постаментах располагались обсидиановые статуи. Изваяния эти являли двух крылатых горгулий с разверзнутыми клыкастыми пастями. Старинные витые фонари, некогда газовые, стройными рядами тянулись вдоль главной аллеи, усыпанной мелкой галькой и обсаженной декоративным кустарником. Побочные же тропинки, ведущие к усыпальницам, едва проглядывались сквозь высокий ковер ярких полевых цветов. Сотворенные величайшими скульпторами надгробия и скорбящие изваяния поражали воображение плавностью линий и чистотой исполнения. Густые кроны раскидистых дубов, играя с неугомонными ветрами, бросали на эти холодные лица причудливую россыпь теней. А солнечные лучи, преломляясь в гладком мраморе, окутывали статуи призрачными золотистыми ореолами. Умытое утренней росой и утопающее в зелени вековых деревьев это маленькое кладбище имело такой живописный вид, что по праву входило в число достопримечательностей мегаполиса.       Здесь царило такое безмолвие, что ни одна птаха не осмеливалась нарушить его своим щебетанием. И даже старый хромой сторож, совершая ежедневный обход, ухитрялся не произвести ни звука. Казалось, такая мертвая тишина должна угнетать, однако пространство было буквально пронизано умиротворением и благодатью. А израненная, кровоточащая душа скорбящего получала здесь небесное очищение. Так входящие сюда со слезами выходили за ограду лишь с грустной улыбкой на устах.       Но все парадоксальное очарование этого места исчезало с приходом холодов. И если золото осени еще могло придать некий налет романтизма, то с первым снегом кладбище преображалось до неузнаваемости. Словно с живописной, поражающей калейдоскопом красок картины, смыли все цвета. Ветви деревьев становились подобны скрюченным когтистым лапам огромных чудищ, кидающими на белоснежный покров ужасающие тени. Ветра, не сдерживаемые более густым покровом листвы, гулко завывали в расшатанных временем каменных стенах склепов. Ворота, увитые высохшими нитями плюща, жалобно поскрипывали от малейшего неосторожного движения. Вымерзшие тонкие стебли дикой розы, в изобилии разросшейся вдоль ограды, жались к земле в надежде укрыться от стужи. В студеном сыром воздухе отчетливо чувствовался горький запах полыни и тлена, перекрываемый летом сладкой смесью ароматов ладана и цветов.       И среди этого шабаша смерти мраморные мадонны и коленопреклоненные ангелы будто сбрасывали маски. Их чистые красивые лица, являвшиеся воплощением скорби, теперь подергивались пеленой гнева, а пустые глазницы смотрели хищно и жестоко. От былого величия не оставалось и следа, напротив, они казались карающей армией, вымазанной в грязи и сере.       Умиротворение и покой словно покидали это странное место. Колокол на маленькой часовенке вместо тихого, чарующего слух перезвона бил набатом, заставляя сердце учащенно биться. Воздух буквально искрил от скопившегося напряжения. Громкое карканье ворон вселяло в душу такое чувство безнадежности и страха, что редкий посетитель старался убраться отсюда поскорее. Даже святой отец, проходя сквозь ворота на утреннюю службу, осенял себя крестом.       И если при свете дня белый покров снега хоть как-то скрадывал унылость и мрачность кладбища, то ночь делала его поистине ужасающим. В призрачном свете тускло горящих фонарей оно словно оживало, и разыгравшееся воображение припозднившегося посетителя могло сыграть над ним весьма злую шутку. Погруженное во тьму (зимой освещалась лишь главная аллея) кладбище наполнялось потусторонними звуками. Скрип замерзшего дерева казался голосами умерших, гуляющий в склепе сквозняк – ведьминым смехом, а шаги сторожа – поступью невидимого чудовища. Туман или игра лунного света могли сотворить в воспаленном сознании невероятные видения: вот по искрящемуся снегу прогуливается невероятной красоты женщина в легком одеянии, а здесь, возле скорбящего ангела, притаился монстр; чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу старого дуба, стоит неизвестный, пристально наблюдающий за Вами. Где-то вдалеке слышится переливистый смех утопленницы и плеск воды. Сквозь голые заросли кустарника чудится костер, зажженный рукою некроманта. Но разве объяснишь напуганному, поддавшемуся магии страха и предрассудков человеку, что все это происходит лишь в его голове? И он, обуреваемый ужасом, бежит прочь, не замечая крылатой тени, бесшумно двигающейся за ним. Но стоит только несчастному покинуть ворота, как тень буквально растворяется в воздухе.       В один из таких мрачных зимних дней, возле свежевскопанной, утопающей в цветах могилы, стояла девочка лет восьми. В преддверии наступающих сумерек ее тоненькая, закутанная в серую шубку фигурка казалась прозрачной, почти эфемерной. Неподвижная поза и сжатые в кулачок маленькие пальчики выражали высшую степень волнения ребенка. Тусклый свет фонаря освещал ее маленькое бледное личико, и по сведенным бровкам можно было заметить, как девочка напряжена. В ярко синих, припухших от горьких рыданий глазах поселилась такая пустота, что заглянувший в них тотчас отшатнулся бы. Девочка, не мигая, смотрела на перетянутый черной лентой портрет в резной золоченой рамке. С мертвого полотна ей улыбались красивая белокурая женщина и высокий подтянутый мужчина. В этой нежной палитре красок, точности линий и плавности мазков, казалось, витала сама душа натурщиков. Их взгляд, полный доброты; их ласковые улыбки; их чистые лица, словно дышали спокойствием и одухотворенностью. Умелая рука художника смогла передать ту неуловимую энергию, присущую лишь живым. И чем дольше девочка смотрела на родителей, тем явственнее проступала на ее лице мука. Несчастный ребенок, еще живущий одними эмоциями, находился в самом водовороте обуревающих его чувств. Сердечко ее разрывалось, а душа казалась истерзанной, истоптанной в грязи. Разум никак не мог поверить в происходящее, пытаясь доказать всему миру, что это лишь кошмар. Страшная смесь боли, ужаса и горя повергали девочку в такие страдания, что неокрепшее ее сознание готово было воспалиться. Где-то глубоко внутри малышка все же понимала, что в судьбе настал переломный момент. Но весь масштаб надвигающейся катастрофы постичь была не в силах. Момент переоценки ценностей наступил для нее слишком рано, в том возрасте, когда дети еще должны верить в сказки. В их солнечном, наполненным волшебством и радужными переливами мире, нет места жестокой действительности. И если это все же происходит, ребенок навсегда обречен идти рука об руку со Страданием. Ведь нет на свете несчастнее человека, лишенного детства.       Тихий шелест крыльев и легкий шорох шагов заставили девочку вздрогнуть и оглядеться по сторонам. На кладбище было пустынно, лишь небольшая группа родственников и друзей умерших расположилась шагах в двадцати. Решив, что это лишь обман слуха, ребенок было направился к ним, как едва уловимое движение заставило ее обернуться. Возле могилы, сложив на груди руки и чуть склонив голову, стоял молодой человек. И хотя фигура его была почти скрыта наступившей темнотой, скудное освещение позволяло рассмотреть черный пушистый шарф, обмотанный вокруг шеи, и плотное серое двубортное пальто. Отдельные пряди длинных, стянутых в низкий хвост белоснежных волос, падали на бледное красивое лицо. Словно выточенное из мрамора, оно было лишено каких-либо красок и напоминало застывшую маску. Несмотря на проскальзывающую во всем облике монохромность, юноша не казался бесцветным. Многогранную палитру угольных и пепельных тонов разбавлял необыкновенный оттенок его глаз. Насыщенного фиалкового цвета, с вертикальным кошачьим зрачком, они придавали юноше некоторую таинственность. Пронзительный изучающий взгляд этих нечеловеческих глаз заставил девочку отшатнуться.       -Добрый вечер, месье…Простите, я не знаю Вашего имени.       -Ты меня видишь? - Молодой человек вздрогнул и удивленно взглянул на ребенка.       -Конечно. Здесь же не настолько темно, чтобы я не разглядела Вас! Вы были другом моих родителей? - Неожиданная встреча позволила девочке отвлечься от тяжелых мыслей, и она с присущим ее возрасту любопытством вступила в разговор.       -Скорее знакомым. Когда-то давно мы были довольно близки. – Ответил незнакомец, с интересом разглядывая девочку. Голос его был тихим, с едва заметной хрипотцой.       -Я – Эжени Турэ. А как Ваше имя?       -Зовите меня Люсьен. О, прошу, не смущайтесь, - добавил он, заметив замешательство ребенка. – Я еще не столько стар, чтобы величать меня «месье»!       -Приятно познакомиться. – Малышка несмело улыбнулась, протягивая ручку.       -А Вы уверены, моя маленькая леди, что будете рады такому знакомству? – Насмешливо спросил юноша, выходя на свет.       Эжени пораженно застыла, прижав ладошки к губам. За спиной Люсьена, подняв легкий снежный вихрь, раскрылись большие пепельно-серые крылья. Их блестящие мягкие перья, трепеща на ветру, издавали тихий, ласкающий слух шелест.       -Кто Вы? – едва слышно пролепетала она, делая шаг назад.       -Я – Ангел Страдания. Извини, если напугал тебя.       -Вы не внушаете страха, я не чувствую исходящей от Вас угрозы. Просто я не ожидала подобного. Зачем Вы здесь?       -Меня привлекли твои эмоции - они довольно сильны, чтобы их не заметить. Я всегда нахожусь рядом со страдальцем. Мое призвание в том, чтобы облегчить его состояние. Забирая часть негативной энергии, я насыщаю душу спокойствием и небесной благодатью. Однако не понимаю, почему ты чувствуешь мое присутствие? Как правило, я должен оставаться невидимым. Возможно, твое горе слишком велико, и твоей душе требуется дополнительная поддержка.       Люсьен замолчал, и, глядя ребенку прямо в глаза, печально улыбнулся. Эжени всхлипнула, и вдруг бросилась вперед, прижавшись к его груди. Юноша обнял ее в ответ, укрыв от поднявшегося снегопада крыльями.       -Эжени! Эжени! Нам пора. Люсьен разомкнул объятия и кивнул на зовущего ребенка мужчину:       -Твой дедушка волнуется, иди к нему.       -Спасибо, мне стало немного легче…       -В этом и есть мое предназначение. – Легкая улыбка тронула его губы, и он провел рукой по ее щеке, стирая слезы.       -Я когда-нибудь увижу тебя снова?       -Надеюсь, моя помощь больше не понадобиться. Ребенок не должен испытывать подобных эмоций. Ну а когда вырастешь, то все равно позабудешь обо мне.       Эжени на мгновение зажмурилась, смахивая слезы. Когда же она вновь открыла глаза, рядом уже никого не было, лишь на белом снегу лежало маленькое блестящее перышко. Аккуратно спрятав его за пазуху, она поспешила к ожидавшему ее дедушке.