Вечер

      Выхожу за пределы школы и выдыхаю свободно свежий вечерний воздух — наконец-то напряжённый день закончился и дал повод отдохнуть. Вытаскиваю свободной рукой, не занятой сумкой со сменной обувью, телефон и подношу его близко к глазам: часы на дисплее показывают 6:30 p.m.*       На улице тихо и почти безлюдно — мало кто с работы идёт, а у большинства школьников из ближайшей школы, то есть нашей, было сегодня уроков значительно меньше. Кругом была одна темнота, постепенно всё больше сгущающаяся; хотя, если к ней привыкнуть, оказывалось, что на улице не так уж и темно в тех местах, где нет фонарей.       За спиной, освещаемое несколькими фонарями, рассованными по углам, высилось небольшое здание школы, ограждённое забором. С одного боку в темноте, после светлого коридора и фойе, узнавались очертания знакомых, родных гаражей — ежедневно проходя мимо них можно запомнить каждую царапинку наизусть. С другого боку — самодельный забор, небольшой «лесок» из пары ёлочек и кем-то вылепленный недавно снеговик. А впереди только заснеженные улицы и дороги.       Идёт мелкий снежок, и потому на улице тепло. Он попадает мне за шиворот: портфель на спине утягивает за собою полупальто и оголяет шею, капюшон не надет из вредности, а шарфы я редко носила — наша семья их никогда не покупала, а вязала их бабушка. Они всегда получались длинными, чуть ли не до пят, мягкими и до ужаса банальными: таким был и мой любимый шарф — длинный, когда его только связали, доходящий мне до пояса, цвета «билайна» — чёрно-жёлтый в полоску. Специфично? Возможно.       Мне некуда спешить, потому иду медленно, еле передвигая ноги; а может, просто устала. Попутно, чтобы не заскучать, смотрю на окна большого многоэтажного дома, что стоит прямо напротив. Цветов лампочек в окнах много: жёлтый, цвет так называемых «лампочек Ильича», коих было больше всех, белый, кроваво-красный, фиолетовый, синий, зелёный. Впрочем, цветов лампочек, наверное, больше, чем люди вставляют в свои люстры, — об этом я точно говорить не могу, ибо никогда не интересовалась.       Вовремя вспоминаю мысленно чудака из противоположного дома и сама себе усмехаюсь: в противоположном окне один чудак вкрутил лампочку, которую в окнах — а я их повидала немало! — не видно было никогда даже. Изначально в комнате темнота, а затем загорается фиолетовый цвет, который затем сменяется тёмно-синим, а потом – иссиня-зелёным и даже красным. По вечерам я всегда наблюдала за тем, как эта лампочка мигает — если только это вообще была лампочка; она меня чем-то завораживала.       Когда надоело разглядывание окон, а оно надоело мне быстро, я задрала голову вверх, на небо — всё равно никого нет, чего стесняться? Небо было бордово-красным, налившимся чем-то таким тяжёлым, — вестник мороза, народная примета.       Снег перестал идти, но от этого на улице не стало шумнее — изначально необычайную тишину и безлюдье я списала именно на него ведь. Деревья не шевелились, замерли; хотя иногда интересно наблюдать за тем, как гибкие голые ветки пляшут под невидимую, молчаливую мелодию сильного ветра.       На душе моей стало легко и чисто — было уже неважно, что, когда и где, совсем. Тишина не давила на уши, как иногда бывало, а, напротив, дарила ощущение тонкого слуха. Одиночество не тяготило, наоборот, снимало с души что-то такое тяжёлое, грязное, рутинное, и оставляло только лёгкое, чистое, пушистое; оно развязывало руки. Прекрасная погода лишь усиливала эффект лёгкости, пушистости, свободы.       Но улица всё-таки не резиновая. Она закончилась ровно тогда, когда косой и бледный луч фонарей, расставленных через каждый метр в парке, протянулся по стенке дома дальше и дальше, пока не рассеялся окончательно.       В парке было светло — это было и неудивительно при таком-то количестве фонарей на половине парка, где построили детскую площадку. Вторую половину освещали реже и только старыми, не заменёнными фонарями. Снег от искусственного света лапочек был густого оранжево-жёлтого цвета; он не блестел, как при естественном, солнечном освещении.       Здесь тоже было почти пустынно. Неудивительно — время полседьмого вечера: кто ещё на работе, а кто уже дома. Чего им ходить-то по темноте, подвергать себя опасности?       Я подняла голову к небу. Здесь оно было ещё интереснее. Прямо надо мною и дальше, к остановке, где освещали фонари, небо было жёлто-чёрное, но высокое; казалось, на нём не было ни облачка, а одно голое небо. По другую сторону парка, к другой остановке, фонари доставали слабо. С освещённого места небо казалось затянутым кучевыми облаками, тёмными-тёмными, тяжёлыми, висели очень низко; они будто опускались на землю, хотели раздавить всё и вся на том месте, над которым висели. Дальше, ближе к речке, небо становилось совершенно нормального чёрного цвета, безо всяких специфических оттенков.       Люблю такие вечера, когда иду со школы. Особенно люблю такое многоликое и разное небо, когда оно многих цветов, когда на нём есть звёздочки, когда на нём есть тучи, — главное, чтобы было что рассмотреть. Такая идиллия мне нравится.       Но как бы сейчас хорошо не было, смотреть себе под ноги всё-таки важно. Ибо когда я рассматривала небо, задрав голову вверх, поскользнулась — это было неудивительно, лёд сейчас где угодно, а когда под ноги не смотришь, так и вообще можно заняться фигурным катанием.       Но я каталась на коньках очень плохо, потому вместо «скользкого танца» или банального балансирования на скользящих пятках и ухватываний за воздух смачно приземлилась пятой точкой в сугроб под кустом, завалившись набок. Ну, что же, вот мне и хороший урок: красота-то она, конечно, красота, но и о себе забывать никогда не стоит.