Не отпускай...

Рукав перехода кажется бесконечным. Излишнее дополнение к трём часам пятнадцати минутам полёта. И это – не считая утренних часов в Париже, проведённых уже вдвоём. Без Лизы. Лиза… Сердце затапливает любовью, нежностью и… чувством вины. Которое вот так по мелочи, иногда неосознанно, а иногда и целенаправленно, подпитывает, подстёгивает, культивирует и лелеет Таня. И даже нет сил на неё злиться. За что, собственно? Что бы она там ни говорила, как бы ни смотрела, о чём бы ни молчала, на всё это у неё есть некоторое право. Даже если оставить в стороне мою нынешнюю личную жизнь. Что мы почти всегда и делаем. Но не в этот раз. Эти две недели пронизаны, пропитаны, изорваны на части её болезненной, какой-то яростной обидой. Постоянно прорывающейся, выплёскивающейся наружу то показным равнодушием, то ядовитыми и резкими, почти на грани фола, подколками. Эти две недели – как балансирование над вполне реальной пропастью, когда сосредоточен только на том, чтобы сохранить равновесие и не смотреть под ноги… А если отбросить всю эту дурацкую образность, то просто: удержаться от того, чтобы не ответить так же зло. Или равнодушно. Сохранить некоторое подобие мира. Не ради нас. Ради дочери… Ради того, чтобы она не узнала и не почувствовала, какая под ногами пропасть. Собираясь в Париж. Пакуя чемодан. Перебрасываясь с Женькой дежурными шутками. Прощаясь с ним в аэропорту. Вглядываясь в глаза, не имея уже возможности прикосновений, а тем более поцелуев. Подчиняясь негласным правилам окружающего мира и почти сходя с ума от желания их нарушить… я смертельно обиделся, когда он предложил мне снять кольцо… так обиделся, что ушёл в терминал, не попрощавшись и даже не обернувшись, чтобы посмотреть на него лишний раз… я не понял… и не дал ему возможности объяснить… и, взращивая свою обиду, ограничился сухой СМСкой по-прилёту, а потом отключил телефон. И почти целые сутки ковырялся в своих подраненных чувствах, пытаясь выстроить его мотивы, понять причины и избавиться от какого-то мерзкого мелочного чувства… как будто предательства. Как будто само это предложение подразумевает, что он снял своё кольцо, как только я ушёл в терминал… Кольцо, которое я едва успел ему надеть. И семи дней не прошло… Конечно, проще всего было позвонить. Задать прямой вопрос и услышать прямой ответ. Но мне почему-то даже нравилось пребывать в меланхолической тишине. Тем более, что, в глубине души, я знал предельно точно: предложение это – следствие какого-то беспокойства за меня. И из чистого упрямства хотелось разобраться самому… не спрашивая ответа у него… Тем более, что ответ оказался очевидным, как только в Париж прилетела Таня. И он, конечно же, подумал об этом. В отличие от меня… Всё, что и так было… сложным, стало почти невыносимым. Почти безнадёжным. Почти без шансов уже распутать, разобрать этот клубок на отдельные нити. Привести хотя бы в некоторое подобие ровных отношений. С самого первого взгляда, с проблеска недоверчивого понимания, с риторического уже вопроса: – Ты женился? И с моего, расставляющего последние знаки препинания, ответа: – Я вышел замуж. Можно было обойтись простым «да». Это дебильное уточнение, показавшееся мне необходимым, как будто запустило какой-то механизм. Отпустило сжатую пружину. Которую, надо отдать должное, я сам усиленно и сжимал… И только это, горьковатое на вкус, знание и позволило продержаться все две недели. Не сорваться. Не ответить. Не бросить всё к чёртовой матери. А терпеть. Улыбаться. Успокаивать. Охраняя счастье своего ребёнка. И извиняясь… перед её мамой. Но всему, всему на свете, есть предел. Даже тот, который стремится к бесконечно малой величине, когда-то её достигнет. И я своего почти достиг. Слушая три часа Танькины едкие, замешанные на боли и обиде, вопросы. Отбрасывая те, которые касаются «молодой жены» и «первых брачных ночей»… невозможно не признавать, что всё остальное – исключительная правда. В какой бы форме она не высказывалась, мне нечего ответить. Да. Я не думаю. Не отдаю себе отчёт. Делаю, что хочу. И это из-за меня Лиза учится не в России, как мы планировали, а осталась во Франции. Это из-за меня она по-французски говорит лучше, чем по-русски. И да, это моя личная жизнь причина всех на свете неприятностей. И это мне когда-то, видимо, очень скоро, придётся что-то как-то объяснять своей дочери. И это счастье, что она не прочитала ещё ничего ТАКОГО в Интернете. И это меня ничто не беспокоит. И это я эгоист и сволочь… И глупо отвечать, пытаясь убедить её в том, что меня всё это беспокоит. Возможно, больше чем её. Что всё вот это, то, чем она пытается меня задеть, выплёвывая в лицо обвинения, я знаю сам. Знаю лучше, чем кто бы то ни было. И меня пугает до дрожи в животе то, что… да, я не вижу никакого выхода. И чувствую себя в тупике. В замкнутой комнате без дверей. И если бы она смогла хотя бы попытаться перешагнуть свою обиду, то может быть вместе… Вместе… Вместе. Это как у Женьки с… Яной. Укол ревности, беспочвенной и ядовитой, куда-то в область сердца, настолько болезненный, что даже отключает звук Танькиного голоса. Яна, которая демонстративно меня игнорирует, в глазах которой я остаюсь недостойным даже презрительного взгляда, которая устроила Женьке грандиозный, раздутый в прессе до масштабов вселенской катастрофы, скандал после нашего первого Чемпионата России, умудрилась сама же его и погасить… смела парочкой своих улыбочек все полугодовые собственные истерики и прилюдные слёзы… Яна, которая звонит по три-четыре раза на неделе, чтобы сообщить какие-то мелкие детские новости… которая обсуждает спортивные школы для старших мальчиков, и всё, вплоть до цвета одежды, для Сашки… и её, похоже, вовсе не волнует Женькина личная жизнь… во всяком случае у него ни разу не возникло проблем с тем, чтобы увидеть сына… и я очень сомневаюсь, что Яна пилит его вопросами типа: как ты ему расскажешь? Если она даже не просит, чтобы Женька оградил его от меня… Не просит… Моя… жена… в отличие от Женькиной, не скандалила. Никак вообще не комментировала ситуацию. Сохраняла ледяное спокойствие, отговариваясь, отгораживаясь от вопросов «жёлтой прессы» скупыми сообщениями о том, что рассталась со мной задолго до… всего. И не имеет отношения. Никакого вообще. Но, тем не менее, ни на секунду не даёт мне забыть, что имеет отношение самое непосредственное. Причём… к нам обоим. Этот призрачный треугольник, изредка возникавший где-то на дне сознания в те времена, когда я был женат… как будто укрепился, набрал полную силу, оформился, наконец, третьей, недостающей, гранью… теперь, когда я… точно знаю, чего, как и с кем я на самом деле хочу. И всё то, что всегда излишне старательно обходилось стороной даже в мыслях, отбрасывалось, как прошлое, не имеющее никакого права вмешиваться в настоящее… сейчас почти требует ответов на вопросы, которые столько лет висели в воздухе, навеянные лёгкой дымкой ревности… казалось, что её – к нему… казалось… когда казалось, тогда и можно было задвигать все эти вопросы, отбрасывать, как незначительные, легко замещающиеся тем, что она всё-таки моя жена… моя… Теперь, когда уже ничего вообще не кажется, а всё предельно ясно… мне недостаточно в качестве ответов знания того, что… он мой… Глупая. Бестолковая ревность. К покрытому уже плесенью прошлому. Ревность, которая усиливает моё персональное чувство вины. И от которой невозможно, нереально избавиться. Каждый раз, когда они встречаются… пусть это происходит крайне редко, всегда официально и среди множества других людей… я никогда не могу отвлечься, сосредоточиться ни на чём другом… потому что… Возможно, раньше я просто не замечал, или мне было… не так важно… или чёрт его знает, что было со мной раньше, но сейчас… каждое её «Привет», каждая его улыбка, каждый незначительный приветственный поцелуй рисует в воображении такое… что хочется схватить его за плечи и трясти, пока не вытряхну все ответы на все свои вопросы о том, что на самом деле было, и чего не было… и любил ли он её… и почему, чёрт возьми, не женился… и как получилось, что в конце всё вышло вот так… повисло вопросом в воздухе… неоконченной пьесой… как будто растворилось в информационном пространстве, не оставив после себя даже ни единой фотографии… ничего… кроме стопроцентного знания: было… И хочется получить какое-то железобетонное доказательство того, что не просто было, а… прошло. Прошло, как и всё остальное, все остальные, доказательствами существования и нынешней незначительности которых остались десятки фотографий и статей в интернете, о личной жизни Олимпийского чемпиона… Хочется получить доказательства, и от самого этого желания… стыдно. Потому что это он должен ревновать. К этим совместным поездкам в Париж. К тому, что я почти не звоню неделями. К фотографиям в Танькином Twitter’e. К тому, что мы с бывшей женой несколько раз в году упорно продолжаем делать вид, что… всё нормально. И что развод не повод для войны… Он – должен… но он не ревнует. И это ещё больше подогревает мою собственную ревность. Которой как раз быть не должно, но она – есть. И идя по рукаву перехода, слушая Танькин голос, я понимаю, что жизнь моя никогда не была такой сложной, такой запутанной, такой… как сейчас. Что я действительно в тупике. В глухом и беспросветном. И едва ли самостоятельно смогу найти выход. Если он вообще есть… Если… Танька замолкает на полуслове, не договорив какую-то очередную колкость. И я, выдернутый из омута собственных мыслей этим молчанием, отслеживаю направление её взгляда. – Что, так соскучился, что не мог лишний час подождать? Я игнорирую Танькино замечание. Впитываю глазами его фигуру, его чуть испуганную улыбку… да, я забыл ему сказать, что мы прилетим вдвоём… иначе он никогда бы не приехал в аэропорт… и… какое счастье, что я забыл… и как невероятно я соскучился… Мы идём к нему, а в голове у меня проносятся сопливые кадры дешёвых мелодрам: так хочется плюнуть на всё и побежать навстречу, кинуться на шею, прижаться и целоваться прямо тут, посреди зала прилёта, до тех пор, пока не кончится воздух в лёгких… Но я просто смотрю на него. А он на меня. И нет сил даже сказать «Привет». Да и нет необходимости. Я читаю в его глазах столько всего и сразу… и радость, и любовь, и беспокойство, и извинение за то, что он приехал, и счастье от того, что приехал, и… отвечаю… отвечаю… отвечаю… и не могу отвести взгляда… не могу насмотреться… не могу сдвинуться с места… – Привет, Жень. Вся Танькина колкость осталась где-то в рукаве перехода. Выброшенная за ненадобностью. В его сторону не прослушивается ни одной претензии. Даже той, что «он не смог лишний час подождать». – Привет, – Женька смаргивает наваждение наших взглядов и в два шага оказывается рядом с Таней. Коротко обнимает, обмениваясь дежурным поцелуем. – Чемоданы? – Да, – как-то сипло соглашаюсь я, глядя на то, как он забирает у неё из рук небольшую дорожную сумку. – Пошли! – Таня оборачивается ко мне только через пару шагов. Женька и вовсе не смотрит на меня, прокладывая себе дорогу через море встречающих. Чёрт! Я почти ненавижу себя за эту ревность. И Таньку. За то, что она, явно намеренно, догоняет его и просовывает руку ему под локоть. Где-то в стороне от них срабатывает вспышка фотоаппарата. И это выводит меня из ступора. Блядь! Только таких фотографий не хватало для полного счастья! Я в несколько шагов догоняю их и, после секундного сомнения, подстраиваюсь под Женькин шаг. Выбираю место рядом с ним. Пусть я и не могу, как Танька, повиснуть на нём, но… всё-таки он – мой… муж. Нахожу глазами кольцо у него на руке, трогаю большим пальцем своё… Мой… Мой… Мой… – Тебя подвезти? – конечно, он спрашивает. Конечно. Нельзя же, на самом деле, бросить её в Пулково. Он спрашивает, но она ведь может отказаться. Она… – Да, если это не трудно, – её улыбка кажется адресованной лично мне и абсолютно ехидной. Я выдыхаю, уже не заботясь о том, что она что-то там почувствует или поймёт. Мне реально плевать. Абсолютно. Ещё пять минут и я… Ну, и что я? Я снова плетусь где-то в арьергарде, в шаге позади, разглядывая их спины… Наблюдаю, как Женька закидывает в багажник чемоданы, а Танька уверенно усаживается на моё место… Жалею себя? Да нет. Скорее, злюсь. На себя. На неё. На него. На весь мир вокруг. И вместе с тем понимаю, что это вполне логичное завершение нынешних «парижских сезонов»… и я бы не удивился, если бы они и вовсе уехали без меня… вот так просто… – Лёшка… – он неожиданно обнимает меня, вжимает спиной в себя, говорит, выдыхая куда-то в затылок, и тут же разворачивает к себе лицом. – Сволочь ты! Какого лешего ты не звонил?! Он торопливо и бестолково целует меня куда попало. И я теряюсь под натиском его губ. Забываюсь. Расслабляюсь на мгновенье, и тут же вцепляюсь руками ему в плечи. Отвечаю на его поцелуи. Таким же торопливым хаосом губ. Чувствую, что его ладони уже где-то у меня под одеждой и вжимаюсь в него, вдавливаюсь ещё крепче, нагло подставляясь, забив на то, что мы на автостоянке аэропорта. В общественном месте… В… – Как я соскучился! Ты прости… я бы не приехал, если б знал, что ты не один… прости… – торопливо шепчет он, продолжая целовать. – Но я чуть с ума не сошёл! Ты хоть раз, вообще, вспомнил, что у тебя я? А? Или занят был? Какая же ты сволочь! Я плохо понимаю, что он говорит. Вообще не понимаю. Закрываю глаза, подчиняясь его губам, встраиваясь в него всем телом, позволяю делать всё, что угодно… даже если бы он захотел раздеть меня прямо здесь, я бы не возражал… вообще ни против чего не возражал бы… только бы чувствовать его… слышать… дышать им, вот как сейчас… – Жень… – Лучше молчи. Вообще ничего не говори… – он абсолютно по-хозяйски засовывает руки в задние карманы моих штанов и подпихивает ещё ближе к себе. – Я вообще ничего знать не хочу. У меня вдруг наступает неожиданное просветление рассудка, и я удивлённо переспрашиваю: – Чего ты знать не хочешь? О чём? – Ни о чём. Я всё равно тебя никуда не отпущу, Лёх. Понимаешь? – он пытается меня встряхнуть, но учитывая, что его руки всё ещё держат меня за задницу, получается довольно… двусмысленно… – Куда ты меня не отпустишь? Ты что, с ума сошёл? Я не собираюсь никуда… – обнимаю его, утыкаюсь носом ему в шею. Коротко и бестолково целую, пробую на вкус… И чувствую, как он почти ощутимо выдыхает… – Лёх… поехали домой. Таньку отвезём… Таньку. Я цепляюсь за это имя. Зависаю на нём. И моя внутренняя пружина распрямляется, разжимается, выпихивая, выталкивая вопрос, удерживая его на месте: – Жень, ты её любил? – Кого? – удивлённо переспрашивает он, вглядываясь в моё лицо. – Её… – я киваю в сторону машины, не заботясь о том, что она смотрит. Наверняка смотрит. – Мою жену. – Таню? – он смотрит всё таким же внимательным, ничего непонимающим, взглядом. – Ты чего, Лёш? – Просто ответь. – Любил, – он говорит, и я чувствую себя так, как будто куда-то в сердце вворачивается шуруп. Так невообразимо больно… Зачем мне нужен был этот ответ? Это знание, которое теперь разъест изнутри хуже необоснованной ревности. Хуже всего. – А ты? – вдруг спрашивает он. Как будто вкалывает анестезию. Притупляет боль необходимостью самокопания. Поиска ответа. – Наверное, да, – неуверенно отвечаю я. И тут же поправляю сам себя: – Конечно, любил. Как умел. Просто… не умел, наверное. – А сейчас? – Что – сейчас? – Сейчас – научился? – Научился чему? – Её любить? – Жень… Ты что, ошалел? – я вглядываюсь в его глаза, пытаясь убедить себя, что это дурацкая шутка. Но он не шутит. – Ты серьёзно? Жень, ты что? Ты меня к Таньке ревнуешь? Ты думаешь, что мы… что там…? – А что я должен думать, Лёш? Ты за две недели прислал мне две СМСки и один раз позвонил… – Мальчик мой… ну, прости меня… Это я обиделся… – говорю – и просительно, почти умоляюще, заглядываю в глаза, пытаясь своим взглядом разогнать плещущуюся там ревность. – Зачем ты предложил мне снять кольцо? Мне таких трудов стоило его на тебя надеть… – Зачем? А ты не понял? – Понял… – покорно соглашаюсь я. – Но потом. Когда она приехала… – И как? Получил удовольствие? Сколько раз пожалел, что не послушался? – он уже улыбается. Ласково-снисходительно. Нежно. Так, что в груди разливается приятное тепло. – Честно? Первую неделю каждый день жалел по сто раз… а потом… потом перестал… Какая разница: сейчас или позже? Она бы всё равно узнала… и… на ней я всё равно не женился… Так она хоть какую моральную компенсацию получила… – Я и вижу! Прилетела прям вся скомпенсированная! Только что яд с клыков не капает! – У неё нет клыков… – вяло отшучиваюсь я, пытаясь теперь уже защитить Таню. – На твоё счастье, видимо… – он, как маленького, гладит меня по голове. И от этих прикосновений становится реально легче. Ощутимо. Так, как будто разжимаются сдавливающие грудь тиски, давая свободно вдохнуть. – Что мне делать, Жень? – А что ты хочешь сделать? Я на несколько секунд задумываюсь над ответом, а потом говорю совершенно искренне: – Домой хочу. Прямо сейчас. С тобой. Вместе… – Вот и поехали… – его ладони обхватывают моё лицо, приподнимают, губы прикасаются к моим. – Вместе… Почему-то в машине неудержимо начинает клонить в сон. Некоторое время я сопротивляюсь, пытаясь сосредоточиться на Женькином отражении в зеркале заднего вида. Но он ловит мой взгляд своим и мягко, успокаивающе улыбается. Как будто говорит: спи… Я упрямо пытаюсь зацепиться за реальность, напоминаю себе, что оставляю их в машине наедине… что… но ничего не чувствую… никакой ревности, никакого обжигающего беспокойства… только полное, абсолютное, сонное спокойствие… осознание того, что я, наконец, дома… и что «вместе»… это совсем не так, как у Женьки с Яной… это как-то так… как у нас… когда можно о чём угодно… как угодно… где угодно… даже на расстоянии… когда точно знаешь, что не один… нигде и никогда… и что всегда найдётся выход… даже, когда мерещится тупик… главное – не отпускать его руку… главное… «Я всё равно тебя никуда не отпущу, Лёх» – как будто снова слышу его голос и окончательно проваливаюсь в сон… Только не отпускай…