Синица.

Я был уродом. Знаете, как это бывает? Стоит только отвлечься на зеркала от игрушек, и понимаешь, почему в присутствии тебя либо тихое хихиканье-шушуканье, либо взгляды в пол. Ни у кого из окружающих меня сверстников я не видел цвета глаз, хотя мне было очень интересно поймать в них душу. И еще было интересно: «есть ли кто-то с такими же ржавыми и пыльными глазами, как у меня?» Но я так и не видел ничьих глаз. И поэтому стал их рисовать. Птичьи черные бисеринки, рыбьи хрусталики, кошачьи изумруды, и, наконец, человечьи кляксы под черными, вразлет, бровями. А вместе с глазами появлялись морды, лица, гримасы - как будто бы сами собой, я ведь никогда не задавался целью нарисовать, к примеру, пса. Я глаза рисовал. Пытался оставить в них осколок души, чтобы его можно было поймать, если ты внимателен и чист сердцем. А когда вокруг меня были стада и прайды, стаи и косяки, все готовые смотреть и не бояться, я попал в Дом. И сам был напуган и не готов к тому, сколько живых глаз уставятся на меня без стеснения и смеха. Моего имени никто не спрашивал, даже директор и воспитатель, который провожал меня до комнаты. Там за свое уродство я получил кличку Родинка и первого человека, которого испугал до слез. Ведь совсем не хотел... Двое - их называли Сиамцами, - сразу же создали из себя панцирь для большого дрожащего Слона, несчастно забившегося в угол. Их желтые, хищные глаза как у больших пустынных птиц из энциклопедий, смотрели на меня осуждающе и враждебно, а я только стоял, смотря вниз, высматривая тонкие стыки паркета, боясь снова встретиться с ними взглядом. Еще больше - попасться на глаза Слону, внимание которого Сиамцы старательно переключали на цветок, готовый вот-вот взорваться розово-красным. Очень красивый цвет, который я мог видеть только закрыв глаза - его расцвет пришелся на тот момент, когда ни Слона, ни Сиамцев не было в спальне Спортсмена. Они ушли, а в их память я нарисовал белого быка и двух птиц, летящих над ним. Тень их крыльев защищала тонконогого быка. Никто не знал, что это они, а я никогда и не говорил о значении своих рисунков. Даже когда очень больно просили. Но я благодарен каждому, кто смотрел на меня. Со злостью, с удивлением, с интересом, с отвращением... За каждое «с...», потому что раньше, в Наружности, на меня никак не смотрели. Свою благодарность я снова рисовал, и с коридорных стен смотрели злые тигры, удивленные совы, заинтересованные кошки, глядящие с отвращением пауки. Особенно пауки. Ими и их паутинами я исчертил выбеленный Могильник, бывая там не редким гостем. Время шло, а меня перекрестили. Наверное, за то, что я покусал Паучиху. И, конечно, за свое убожество, стекающее мне на лицо, шею и плечи, рваными каплями осыпая спину, живот и ноги. Так я стал Леопардом, которого никогда после не рисовал. Потому что зачем рисовать, если вот он я? Во всей своей несовершенности, которая всё реже давила мне душу и разрывала сны. Чуть позже Дом был весь глазаст, ушаст и зубаст, а я, незаметно для себя, прекратил звать себя уродом и изгоем, потому что здесь все могли найти в твоих-чужих глазах кусочек души и позволить обнаружить его в своих. Только печальные глаза Слона смотрели на меня исключительно со стены. Зато в них был самый большой осколок души. Мне очень жаль, что мое время в Доме ушло быстро. И моя обезумевшая, остервенелая жалость-синица так и осталась на пятнистом запястье.