Поиграем со смертью?..

«Quomodo fabula, sic vita; non quam diu, sed quam bene acta sit refert». «Жизнь — как пьеса в театре; важно не то, сколько она длится, а насколько хорошо сыграна».

***

Когда белое марево развеялось, я, как и всегда, увидела свою родную кухню. Н-да, кто-то «с корабля на бал», а я с кораблекрушения на чаепитие… Михаэлис каким-то чудом (видимо, трансгрессией, ага. Гарри Поттер, чтоб его!) тоже был здесь и поджигал газ под чайником. Клод же копался в шкафу, извлекая из него заранее припасённое печенье собственного приготовления. Как же это всё… погано. Слишком фальшиво. Слишком «по-доброму». Слишком неправильно. Потому что их забота навязана начальством, им плевать на меня, равно как и плевать на то, что только что погибло больше тысячи человек. Впрочем, они давно были мертвы. Только та девочка… Да и ладно. Это всё — лишь повтор давних событий, которым больше ста лет. Это просто память времени. И хоть время не лечит, оно сглаживает воспоминания людей, сохраняя правду в своей душе. А может, это всего лишь кажется, но время куда лучше помнит о прошлом, чем люди. Потому что очевидцы забывают, стареют, умирают, хроники врут, историки ошибаются, политики меняют учебники истории, а жизнь бежит вперёд, не оглядываясь на ошибки смертных. И только время никогда их не забудет и не простит. Я вздохнула, поднялась с пола и побрела в душ, но Алексей, материализовавшийся напротив меня, подскочил и завопил: — Где Дина?! — Я здесь! — донеслось из гостиной, и готесса, топая, как слон, ворвалась в кухню. — Как вы? Целы? Замёрзли? Ничего не болит? — Дин, нам бы душ принять, — вяло ответила я. Хотя как «ответила»? Скорее, проигнорировала вопросы, задав свой: — Я здесь приму, а ты Лёшку к себе пустишь? — Но… Гробовщик… — пробормотала она, покосившись на мокрого жнеца, как и мы с Лёшкой прихватившего из прошлого тонкое серое одеяло компании «Уайт Стар». — Мне не холодно, так что можешь пустить этого смертного, — смилостивился над Алексеем жнец, а Динка кивнула мне и, тут же сняв с крючка над раковиной только утром ею же повешенное чистое полотенце, осторожно протянула его Гробовщику. Тот уставился на полотенце (вероятнее всего — чёлка у него подсохла, и глаз, как всегда, видно не было), а затем вдруг разразился хохотом и, накинув одеяло на плечи готессы, которая почему-то вернулась без оного, хотя их наверняка всем предлагали, направился к выходу. — Вы не предоставили отчёт, — вмешался Михаэлис, бросив на удалявшуюся хохотушку раздражённый взгляд. — Позже! — сквозь смех едва различимо ответил Легендарный и слинял. Динка кинулась за ним, бросив полотенце на стул, а Лёха, пожав плечами, проворчал: — Хрен поймёшь. Мне помыться-то у неё можно? — Она ж кивнула, значит, можно. Не тупи, — поморщилась я и поспешила в душ. Горячая вода успокаивала, смывая все тревоги. Пар, от которого сначала всё тело сводило судорогой, начал прогревать меня до костей, озноб исчезал, не оставляя и следа. Горло болело, как и голова, но это были мелочи, которые легко переживаемы, а вот воспоминания, как и воспоминания обо всех походах в прошлое, обо всех катастрофах моей жизни, обо всех смертях, что я видела, смываться не хотели. Но это были лишь иллюзии, а потому, слушая мерный стук воды о ванну, я постепенно приходила в себя. Глупо я поступила, решив помочь той мёртвой девочке: спасти её мы не спасли, зато простудились. А если бы время не теряли, глядишь, не так сильно заболели бы. Впрочем, голос разума у меня всегда звучит слабо, когда речь заходит о детях и животных — о тех, кто не может сам о себе позаботиться. Глупо. Но лучше уж так, чем быть совсем бесчувственной. Ведь совсем уж в ущерб себе, рискуя не выжить, я даже детей спасать не буду, вот такая я стерва — не лучше богатой старушенции, недавно мечтавшей меня скинуть за борт, как Разин княжну. Я хотела жить, я должна была жить, я не могла умереть. Не из-за аномалии, просто всегда, с самого детства, сколько себя помню, самое главное, чего я хотела, — жить. И это желание затмевало всё остальное. Вот только чем взрослее я становилась, тем больше мне казалось, что жизнь — это лишь недостижимая мечта, потому что я не чувствовала себя живой. Лишь существовала в мире снов, говорила с иллюзиями и пыталась проснуться. Но всё глубже погружалась в мир Морфея. Почему? Потому что бабушка после первых двух крупных аварий сказала, что этого всего нет? Может быть. А может, потому что, живя среди смертей, превращаешься в демона? В того, кто не способен пожалеть даже ребёнка? Я не хочу быть демоном, это я знаю точно. Но в то же время я хочу быть им, потому что им проще жить. Они не оглядываются на других и не ставят свою жизнь под угрозу, увидев плачущую девочку. Но… нельзя же жить без чувств, одним эгоизмом, разве нет? Может, у них тоже есть чувства, просто не такие, как у людей? И даже если им не жаль человеческого ребёнка, как нам не жаль забитого ягнёнка, которого мы собираемся превратить в шашлык, то, возможно, демоны жалеют и любят своих детей? А они у них вообще есть? И почему я так зациклилась на вопросе чувств демонов? Я человек, пусть даже не способный умереть, и всё же умею чувствовать. Не так, как другие, но… где гарантия, что все смертные чувствуют одно и то же в похожих ситуациях? Это бред. Так не бывает. Потому что каждый человек уникален. А значит, мои желания, мечты, образ мысли, решения и поступки имеют право на существование — даже самые чёрные, жестокие и ужасные. Потому что мир принимает всех людей, какими бы плохими они ни были, а значит, не стоит считать себя самым ужасным человеком на земле. Всегда найдётся кто-то похуже. Как и кто-то получше, кстати, тоже… Придя к выводу, что я всё сделала правильно и имею право как на маленькие слабости, так и на жестокие поступки, я наконец вздохнула с облегчением и подумала, что всё же этот сон был не так ужасен, как кошмар в Америке. А значит, Оле-Лукойе по имени «Судьба» на этот раз не так уж сильно надо мной поиздевался. Выбравшись из душа, я надела спортивный костюм и побрела в спальню. На удивление, там обнаружился Михаэлис с подносом в руках, расставлявший на моём столе какие-то баночки, скляночки и прочую ерунду. — Это что? — прохрипела я. — Госпожа, как Ваш дворецкий, я не имею права проигнорировать Вашу болезнь. Вы заболели и некоторое время будете не в состоянии выжить в прошлом, как и Ваши друзья, а потому следующее путешествие, полагаю, будет отложено. Но нам надо привести Вас в порядок, чтобы продолжать опыты. — Что мне в тебе нравится, так это честность, — печально вздохнула я и рухнула на кровать. — Ну давай, лечи меня, я вся болю! — Как прикажете. — Ага, прикажу. А потом догоню и ещё раз прикажу. — Несомненно, Вы ведь очень настойчивы. — Угу. Но мне есть куда расти, — я вдруг резко посерьёзнела, и когда Михаэлис с горчичниками и тарелкой кипятка наперевес приблизился к кровати, одними губами прошептала: — Гробовщик понял, что я в курсе диагноза Дины. Про тебя не сказала, уйдя от ответа, так что, если что, решай сам, как поступить. Можешь рассказать ему правду, если это тебе поможет не запятнать репутацию перед начальством. — Госпожа и впрямь считает, что ради неё я бы «запятнал свою репутацию»? — хитрым тоном вопросил Михаэлис. — Я не дура, — рассмеялась я, но из-за хрипоты получалось плохо. — Я знаю, что ты не пожертвуешь репутацией ради смертного. — Вы не совсем смертны благодаря аномалии, — демон коварно ухмыльнулся, а я фыркнула, перевернулась на живот и подняла футболку. — Я человек, и этим всё сказано. — Значит, Вы лишь успокоили этим приказом собственные нервы, чтобы не думать, будто я предал Вас, когда Гробовщик задаст вопрос, — озвучил очевидную истину Михаэлис, и я не стала отвечать. Он и так знал, что прав, чего зря глотку драть? Первый горячий горчичник лёг на мою спину, а тихий голос вдруг прозвучал рядом с ухом: — Но я ведь обещал не предавать Вас, если это не будет касаться смертельных ранений. Я повернула голову и покосилась на демона. Жаль, в таком положении по губам читать крайне неудобно, а то я ведь умею… Только вот, лёжа на животе и проваливаясь щекой в подушку, закрывающую один глаз, движение губ не разберешь, так что Михаэлису, чтоб остальные не услышали, пришлось чуть ли не в ухо мне носом ткнуться. Бедненький, пожалеть, что ли? Хех. — Хочешь сказать, что не ответил бы Гробовщику? — беззвучно спросила я, надеясь, что он всё же не соврёт, но не особо в это веря. — Я умею обтекать углы. Как и Вы, госпожа, — едва различимо ответил демон, и я подумала, что он слишком близко. Горячее — слишком горячее для живого человека — дыхание застывало на моих губах, и мне вдруг стало гадко. Мерзко, противно, отвратительно… Потому что в эту секунду Михаэлис напомнил мне Нокса. Мужчину, который слишком близко подходит к женщинам, всего лишь играя их жизнями. Но не испытывая ничего, кроме азарта. — Знаешь, Михаэлис, я ненавижу демонов, — не отстраняясь, беззвучно прошептала я. Я не слабачка и первая не отвернусь, даже когда меня тошнит, а спина горит огнём от горчичника. — Знаю. Но так даже интереснее. — Что именно? — Вы ненавидите меня, но не презираете; не верите мне, но принимаете вместе с моей лживой натурой демона. Это интересно. — Играешь очередной жертвой? — Именно. — Обломись, — прошипела я. — Я выиграю наш спор. Я не сдохну, ясно? Ты не получишь ни мою душу, ни мою жизнь, ни победу! — А почему Вы так хотите жить? — озадачил меня демон, усмехнувшись, и наконец отодвинулся, вернувшись к наложению горчичников. — Не знаю, всегда хотела жить, любила и ценила своё существование, — врать Михаэлису — то же, что врать Гробовщику. Дохлый номер. А правду они всё равно потом из тебя вытащат. Калёными щипцами, ага… — Возможно, потому Вы и не умираете — желание жить слишком велико? — понёс очередную околесицу демон. У него вечно в процессе наших бесед появлялись дикие теории, которые он потом проверял, но они с крахом проваливались. — Ага, тогда почему каждый человек на Земле, отчаянно желающий жить, не может стать бессмертным? — съязвила я. — Желание недостаточно сильно? Или не хватает некоего катализатора? Или они родились не в то время, что нужно? А быть может, желание жить должно быть обусловлено способностью перешагнуть через чужую жизнь? Не поддеть меня он не мог! Вот ведь язва пожизненная на моём желудке… — Тогда почему умерли Македонский, Гитлер или Цезарь? Что, планеты при рождении не так выстроились? Так вы это проверяли, равно как и даты, имена и прочую белиберду. — Но, полагаю, проверить стоит. — Вперёд, за цыганской мечтой, но это не поможет. — Кто знает… На этом лавочка беседы была свёрнута, а моя спина — накрыта одеялом, и демон направился к столу — смешивать какую-то гадость из разных баночек. Когда горчичники отжили своё, мне намазали шею какой-то мерзостью демонического производства, о которой сообщили лишь, что это смесь ингредиентов из человеческого мира и компонентов демонического происхождения не содержит. Закончив с этим, шею мне обмотали тряпочкой, а поверх неё — тёплым шарфом, после чего напоили таблетками и молоком с маслом и мёдом, выдали тёплые носки, инструкцию о том, что мне стоит хорошенько выспаться, и, наконец, оставили одну. Я надела носки, забралась под одеяло, свернулась калачиком и подумала, что за всю мою жизнь на самом деле любила меня, заботилась обо мне и ценила меня только бабушка. Отцу на меня было плевать. Брат сначала ненавидел меня, потом презирал, а потом «простил» за спасение, но так и не понял, а потому продолжал сторониться, когда же отец умер, внезапно осознал, что ближе меня у него никого не осталось, и пошёл на сближение. Только всё равно считал бесчувственной скотиной с завышенной самооценкой. Друзей у меня никогда не было, ведь люди неизменно предавали или пытались меня использовать, а потому я быстро поняла, что верить никому нельзя, и стала сама использовать их, только не напрямую — косвенно, через десятые руки. Это было куда честнее: им казалось, что их не используют, и иллюзия согревала их, создавая обманчивое впечатление, будто я им доверяю и ценю их. Вот только я никого не ценила, как никто не ценил меня. Потому что все люди лгут, а ещё почти все предают ради собственной выгоды, и довериться им — значит обречь себя на проигрыш. А я люблю побеждать. И как только меня начинали использовать «без отдачи», я выжимала из человека всё, что возможно, и уходила. Ведь мои обходные пути давали им иллюзии и, конечно же, мою помощь, потому это было взаимовыгодное сотрудничество, по недоразумению названое дружбой. Я использовала их, они — меня, и все были довольны. Но как только люди начинали требовать от меня чего-то, не отдавая ничего взамен, я просто-напросто выжимала их, как мокрую тряпку, и выбрасывала. Потому что принцип бартера поддерживает рыночные отношения, а обман доверия партнёра приводит к краху предприятия. Как только один бизнесмен начинает думать, что он хитрее своего партнёра, и пытается потянуть одеяло на себя, их сотрудничеству приходит конец, зато начинается игра умов. Кто первым выжмет из бывшего партнёра все соки: тот, кто первым нарушил контракт, или тот, кто это сделал вторым? Оба предатели, зато как же интересно следить за развитием событий и гадать, кто добьётся своего, а кто проиграет! Куда честнее было бы просто уходить из жизни такого вот нечистоплотного партнёра, но… я всё же больше похожа на демона, чем хочу думать. А потому с усмешкой вытягивала из «друзей» всё, что могла, и посылала их куда подальше, правда, хотя бы не делая гадостей — слабое оправдание, но зато правда. Вот из-за этого-то, кстати, я хоть и демон, но человек, и это забавное сочетание — смесь чёрного и белого, не дающая в итоге серый цвет толпы и усреднённого значения понятия «нормальный обыватель». А отличаться от толпы — это правильно. Это и делает индивидуальность куда более яркой, чем окружающие, стремящиеся эту самую «яркость» уничтожить… — Бабушка, знаешь, я и демон, и человек, — хихикнула я, вспоминая реплики Михаэлиса. — Но всё же я ни то и ни другое. Я аномалия. А это… наверное… ещё хуже… Но мне нравится… Темнота накрыла с головой, но в ней не было удушья. Потому что в глубоких снах без сновидений паники не бывает.

***

Утро выдалось муторным и противным: горло болело, голова трещала, но по крайней мере воспаление лёгких мне не грозило — его предотвратили старания псевдо-заботливого демона. Вот только поднявшаяся температура и прочие симптомы «воспаления хитрости» не позволили мне отдохнуть пару деньков: я только нашла работу и терять её не собиралась. Ну а температура тридцать восемь и три — не та, от которой люди умирают. Помнится, бабушка и с температурой тридцать девять меня заставляла в школу на контрольные ходить, так что ничего, прорвёмся! Ползком, хрипя и размазывая сопли по окопам противника, ага… Короче говоря, позавтракав и напившись таблеток, я отправилась на работу. Динка с Алексеем вызвали на дом врача, решив поболеть в свое удовольствие, причём брат, кажется, всё-таки умудрился заработать осложнения. Меня от них спасла хорошая закалка, но вот от работы ни она, ни что-либо другое спасать меня не желало, и это в очередной раз доказало несправедливость бытия, обидевшегося на слишком живучий индивидуум, отказавшийся играть по его правилам. Гробовщик, как оказалось, с раннего утра поведал коллегам о нашем путешествии, и Михаэлис отправился на доклад к своему боссу, Гробовщик и Грелль — к своему, Нокс — к Графу, а при мне остался лишь отнюдь не верный помощник Клод. Мы вместе сели в автобус, но так как мне предстояло ехать в промзону, а лекарств осталось — кот наплакал, я высадила демона, ещё не добравшись до пункта назначения, с наказом о затаривании медицинскими химикатами. Он слинял, куда послали, а я преспокойно доехала до нужной остановки и выбралась из душного склепа на пыльную пустую остановку. Жара стояла жуткая, но меня знобило, и потому я куталась в тёплый пиджак, постоянно шмыгая носом и мечтая оказаться в тёпленькой постельке и не выползать оттуда до полного выздоровления. Эх, мечты, мечты! Но, увы, мне предстоял тяжёлый рабочий день. Внезапно за моей спиной раздался оклик, и, обернувшись, я увидела главбухшу. Она страдала от жары, обмахиваясь газетой и постоянно теребя ворот белой блузы. Хорошо хоть, в этой фирме дресскода нет, а то вдруг пришлось бы мучиться в брюках?.. Впрочем, я-то как раз и была в брюках, потому как мёрзла, а вот начальница, которую, кстати, звали Мариной Игоревной, приодела классическую, но явно укороченную юбочку. К чему бы это? — Ой, а ты простыла? — проявила заботу она. — Ага, вчера вечером температура поднялась, — прохрипела я. Осипший голос не давал возможности говорить как я люблю — в полный голос и от всей души, что меня дико раздражало. — Ну ничего, поправляйся, — сверкнув зубами, выдавила она фальшивую улыбку. — А тебя, раз ты заболела, сегодня, наверное, снова придут друзья забирать? О, теперь понятно. Повелась наша молодящаяся красотка на очаровашку Нокса… — Не знаю, всё возможно, они не отчитывались, — ответила я, продолжив путь. — Слушай, а кто тот симпатичненький? Ронни, кажется, — мило так похлопав глазками, спросила она, изображая из себя святую невинность. Как же бесят такие женщины, притворяющиеся, что даже имя парня не помнят, но пытающиеся вызнать о нём всё, что только можно… — Знакомый, — пожала плечами я. Ну не говорить же: «Бессмертный бабник, который видит в людях лишь мешки с костями, созданные для удовлетворения его потребностей и изъятия у них душ»? — А чем он занимается? — Сельское хозяйство. Косы всякие… — Ой, он агроном? Или косарем работает? Так таких должностей и нет давно… Ага, косарем, а ты, когда умирать соберёшься, станешь его созревшим колоском… — Он орудует газонокосилкой, но порой и за косу может взяться, — продолжала стебаться я. Ну а что, забавно же сделать «Ронни» гадость, не солгав его добыче, но и не открыв правду! А то в психушку неохота… — А я думала, он бизнесмен, — пригорюнилась Марина. — Не, он трудится под началом того мужика с красными волосами. Они лучшие друзья, прям не разлей вода. Главбухша аж замерла, а потом, прокашлявшись, догнала меня и уточнила: — Это с тем у которого… нетрадиционная ориентация? — Ага, с ним самым, — подлила масла в огонь я. Бухгалтерша кашлянула, отчаянно замахала на себя газетой и, пробормотав: «Ой, прости, я знакомую увидела, до встречи на работе», — слиняла к высоченному забору одной из фирм, возле ворот которого стояла пухлая женщина средних лет. Вот так Ронни лишился потенциальной жертвы, а я — необходимости отбиваться от расспросов о профессии и материальном достатке любвеобильного жнеца. Коварство рулит и бибикает, снося все светофоры! Хе-хе… Мучаясь от озноба и слабости, я продолжила свой путь и, свернув в последний переулок, облегчённо вздохнула: Марина явно отстала, видать, помчалась сплетничать о том, что вчера её гей обхаживал. Солнце палило нещадно, редкие облака измывались над народонаселением, лениво так бороздя просторы неба, а ветер играл в молчанку. И вдруг резкая боль в затылке заставила меня забыть о простуде. Темнота накрыла плотным саваном, а я успела лишь подумать, что не выживу в прошлом с такой температурой… Вот только в прошлое я не попала.

***

Темнота развеивалась вяло и неохотно, а голова гудела так, словно я вчера вечером опустошила винный погреб. Мысли путались, тошнило, да ещё и зрение прояснялось на черепашьей скорости. Продрав-таки глаза, я обнаружила, что лежу на сером грязном полу, больше похожем на асфальт, а как показали попытки пошевелиться, руки и ноги мне кто-то предусмотрительно связал. И почему меня Динка не научила фокусам Гудини по освобождению? Надо будет научиться… как только выберусь. Я осмотрелась и отметила, что «асфальт» являлся на самом деле бетонным перекрытием, а моей камерой стал один из верхних этажей заброшенного недостроя. А может, и не заброшенного, но точно ныне пустого… разве что мои похитители наверняка где-то рядом обретались. Вопрос только, где? Я осмотрелась повнимательнее, но режущих предметов не обнаружила. Здесь были лишь кирпичи и перекрытия, но это тоже вариант — у них края порой очень цеплючие, и можно попытаться перепилить верёвку. Притворившись гусеницей, я на боку поползла к одной из плит, мысленно сетуя на то, что простуда не давала мыслям выстроиться в стройную шеренгу, и потому логика моя явно хромала на обе ноги. Добравшись наконец до серой, местами раздолбанной плиты, лежавшей отдельно от небольшой горки её собратьев, я начала судорожно водить верёвкой по довольно острому углу. Ясное дело, верёвка цеплялась, но не пилилась, ибо камень (как и бетон) — не режущий предмет. Но учитывая, что руки мне связали за спиной, иного способа выбраться я не видела, а камень методично царапал верёвку, разрывая местами отдельные нити. Интересно, кто же меня похитил и зачем? Денег у меня нет, выкуп платить некому. Бизнес отца под конец дохода не приносил, но и долгов у нас не было — батюшка скончался до того, как нас в них затянул. В турагентстве я к отмыванию чёрного нала отношения не имела. Тогда кто и зачем меня в плен взял? Динкин садистский олигарх? Бред. Один из моих новых аномальных знакомых, ради проверки? Тоже бред, у них для этого прошлое есть. Кто-то ещё из мифических существ, на самом деле существующих? А смысл? Я же не препятствую поиску аномалии, только потихоньку в собственном прошлом копаюсь, пытаясь вспомнить, не было ли там чего-то странного. А может, сам виновник аномалии? Да вообще ерунда, на кой чёрт тогда он меня столько лет спасал? К выводам на этот счёт я так и не пришла, зато верёвка наконец порвалась, и я, освободив руки, принялась развязывать путы на ногах. Гадство, а я ещё и простыла — в таком состоянии даже сдачи дать обидчикам не смогу! Подобравшись на четвереньках ближе к краю пропасти, я оценила высоту — этаж восьмой, не меньше, а внизу «гостеприимно» распростерли объятия плиты, арматура и груды кирпичей. Класс! А на всём этаже, пока лишённом нормальных перегородок, не обнаружилось ни одной верёвки. Придётся прорываться сквозь похитителей, по лестнице, но это же суицид… А впрочем, не совсем. В Америке передо мной встал выбор: убить или быть убитой. Я растерялась, не сумела нажать на спусковой крючок, но в доме Динкиного приятеля приняла очень важное решение. Больше колебаться я не буду. А потому стоит попробовать прорваться… Найдя несколько острых обломков кирпича и один увесистый, идеально лежавший в руке кусок бетона, я взяла колющее оружие в правую руку, ударное — в левую, и направилась на встречу с отнюдь не прекрасным. Добравшись до приставной деревянной лестницы, я осторожно осмотрелась, но вроде бы этажом ниже тоже никого не было. Сглотнув и спрятав в карман острый обломок, я начала быстро, но бесшумно спускаться. Голова кружилась, тошнота грозила уничтожить желудок, а мигрень — мозг, озноб пробирал до костей, а мысли путались и отказывались складываться во что-то логичное. Достигнув пола, я снова выхватила обломок, но… было поздно. В дальнем конце площадки стояли трое мужиков лет по тридцать и самодовольно ухмылялись. Один из них, с бритой макушкой и папиросой в зубах, протянул: — Смотрите, выбралась крошка! — Ага, настырная попалась! — поддакнул второй — худощавый крашеный блондин с затянутыми в хвост сальными волосами. — Взять, — прервал дискуссию приказом третий — качок, явно куда больше друживший с головой, нежели его подчинённые, потому как серые глаза его, в отличие от пустых глаз двух других бандитов, смотрели на меня не обещавшим ничего хорошего взглядом, полным жестокости, холодного безразличия и осмысленности. Он явно не просто так меня похитил, но в чём суть? Что вообще им надо? На органы меня продать? В рабство? Да пошли они… Я кинулась к выходу, а двое бандитов бросились мне наперерез. Первым передо мной оказался худосочный блондин, и брошенный мною камень был отбит левой рукой. Кровь из рваной раны нехотя упала на грязный бетон. Мат и проклятия. Замах острым обломком. Удар, выбивший кирпич у меня из рук, и мощный удар коленом под дых. Я согнулась пополам, судорожно пытаясь вздохнуть, а мир поплыл перед глазами, погружаясь в алые краски. «Мы в любой момент можем уничтожить Ваше тело, однако мы не уверены, что это уберёт саму аномалию — свеча может продолжить гореть, а дух останется в останках и не попадёт на Великий Суд». В памяти вспыхнули слова Михаэлиса, сказанные им давным-давно, в иной жизни… всего месяц назад. Если аномалия меня не защитит, я стану живым мертвецом. Если не выберусь, сдохну здесь и останусь духом, не способным даже попасть в загробный мир. Я должна выжить. Любой ценой. Удары сыпались один за другим, а я, давно рухнувшая на пол, прижимала колени к груди и закрывала лицо руками. Было больно, но я молчала — только шипела, выпуская воздух сквозь стиснутые со всех сил зубы. А ботинки с тупыми мысами врезались в мою спину, ноги, руки… и казалось, что конца этому не будет. Боль разрывала тело, как тогда, в аварии, когда мне разворотило живот осколками лобового стекла, и я ждала скорую, то теряя сознание, то проваливаясь в агонию. Таких ранений у меня было мало. Теперь станет на одно больше… если выживу. Выживу. Стоп! Какая же я идиотка! Закрыв глаза, я сосредоточилась на образе демона и подумала: «Клод!» Даже в мыслях моих сквозила паника, и я надеялась, что демон поймёт — мне нужна его помощь, срочно. Почему я забыла о нём?! Почему не позвала сразу?! Потому что привыкла полагаться на себя. Боль начала отступать, а темнота захватывала сознание. Где-то вдалеке, словно в иной реальности, слышались ругательства и злобные выкрики, а я продолжала мысленно повторять одно и то же имя, зная, что Михаэлис в другом мире и не услышит меня. Он тогда пришёл. Не предал. А Клод… он придёт? Темнота накрыла с головой.