По болевым

Взглядами огненными ты второпях выцарапываешь единственное "прости", чадящими дымом спичками расцарапал душу, считая: тебя уже не спасти. И волосы, раньше мягкие, теперь сбитые в колтуны; и нежность и ясность безнадёжно в глазах утоплены-спасены. И щёлочь в твоих слезах разъедает свет, и сердце твоё двулико неправильно: грязь внутри скрывается слоем бед. Судьба тебя била нещадно, по болевым, и, боже, как явно же это видно; позволишь узнать, а сколько ударов надо, чтоб сделаться наконец-то злым, циничным, настолько грубым? Позволил, но, господи, как болит. Мерещится, что в моём новом сердце, после тебя отросшем, какая-то кислота кипит. И сердце с ней вместе по венам гоняет кровь. Под кожей разъедено всё от мяса с костей до пульса. Во мне около полугода как уже не хватает слов. И чёрно завидую тем, кто знает больше двух языков: возможно, в далёкоумерших есть слова, с которыми не было б пусто. Я засыпаю, проваливаясь в ещё более пустое пустое. Там нет даже букв о том, что ты мне всё ещё дорог и так же любим; не падают эти буквы бабочками замёрзшими в нервозность одной-из-зим. Я, к счастью, во снах не слышу фантомный утробный крик, но в реальности — слишком чётко; помню, как он плескался в твоих глазах. Ты из-за меня пытался вдарить по тормозам, и крик искажался, бился тебе под лоб, потом рассыпался звуком стеклянно-звонким, ломался, хрустел и дрожал, как тонкий осенний лёд. Я сплю; в ничтожестве сна есть только пространство, ветер и холод рук. Когда вспомню в реальности — добьётся грустной усмешкой. Разучите меня любить, пожалуйста, я молю — к счастью, уже не плачу. И то, и то безуспешно.