Карточный домик

Элиот со всех ног бежал на псарню. Сердце в груди бешено колотилось, руки дрожали, но вовсе даже не из-за бега – нет, Элиот был силен физически, он не уставал. Он… Он боялся. Боялся до одури, потому что слишком хорошо знал, что щуплых и дряхлых собак его семья не держит, а если Лео… Если Лео был там… Ему никогда не справится со всеми ними. Собак на фамильной псарне Найтреев было слишком много, а Лео, от которого всегда шарахались дети и кошки с лошадьми, оказался там. Элиот не знал, как. Не знал, почему, не знал, зачем, и не хотел сейчас выяснять – только горничная смогла сказать ему, утомленному долгими поисками своего слуги, что Лео вот уже час ждет его на псарне. Почему на псарне? Почему, почему там, почему Лео?.. Натасканные собаки семьи Найтрей легко могли загрызть его насмерть, и именно этого Элиот боялся больше всего на свете. Он только нашел его, только взял под крыло, только подружился – после долгих лет одиночества и скорби Элиот наконец-то имел кого-то столь важного, ради которого сердце был готов из груди вырвать. Элиот просто не мог, не мог Лео потерять! Дверь оказалась заперта на замок. За нею слышался громкий лай и какой-то грохот, будто кто-то пытался забраться на лестницу, а с нее – на настил, что проходил под крышей – Элиот вздрогнул. Замок, чертов замок, кто вообще мог додуматься запереть псарню с живым человеком внутри?! Кто мог быть настолько мерзок и бесчеловечен?.. У Элиота не было ключей, он просто взял лом, что стоял у стены, и сбил замок, распахивая двери. Плевать, что собаки оглянутся, Элиот – их хозяин, его не тронут. Плевать, что побегут, плевать, что убегут – каждую породистую Элиоту сейчас не было жалко, он… Он думал о другом. Он хотел спасти другого, и Лео… Лео действительно был там, под самой крышей. – Бертраст, Эллисон, Джинкси! Место! – рявкнул Элиот, а потом чуть склонился – отдышаться, и ноги его стали будто ватными. Он схватился за ступеньку приставной лесенки, повисая на ней, и судорожно глотнул воздуха. Перед глазами плыло после долгого бега, но он просто не мог остановиться – не имел права. Он должен был знать, как там Лео, а Лео… Лео был весь в глубоких царапинах, руки его было не узнать. Сердце Элиота дрогнуло: он не представлял себе жизни без музыки Лео, а после такого… После такого он мог больше никогда не начать играть. От осознания этого холодела душа, но Лео был жив и даже не покусан – Бездна, Элиот был готов благодарить хоть саму Волю за это, и… За жизнь Лео он был готов променять его нежную, трогающую сердце игру на фортепиано, пусть и были эти воспоминания для Элиота самыми дорогими. Лицо Лео тоже было исполосовано, а на скромном черном одеянии проступала кровь; главное – не было глубоких ран, и, стоило Элиоту опуститься на колени около своего слуги, тот уже перестал дрожать. Смог самостоятельно встать – Элиот его заботливо подхватил… Они шли до особняка Найтреев медленно и осторожно – слишком плохая дорога была, чтобы позвать повозку. Говорили о чем-то тихо, Элиот извинялся, почти плакал, не зная, почему – не пытался даже сдерживать себя. Какая разница – Лео уже видел, каким бывает Элиот перед ним, знал, насколько он Найтрею-младшему дорог. Потом вернется все – и самодовольство, и дурость, и притворство, вернется все, но… сейчас это было не важно. Элиот лишь хотел поскорее раны Лео обработать – и, счастье, это он мог сделать сам, как и напоить лечебным отваром. Еще никогда раньше Элиот не замечал, что у Лео такое красивое тело. Прекрасно слаженное, но не слишком мужественное, в то же время и не совсем женственное – оно было такое… Великолепное. И Элиот поймал себя на мысли, что хочет поцеловать каждую косточку этого тела. Он… Он никогда об этом не думал. А тут подумал – и не устыдился своих мыслей, только лишь опечалился им. Испугался совсем чуть-чуть. Виду не подал, но руки его вновь начали дрожать, когда Элиот начал накладывать повязки на бедра Лео, его бока и грудь – особенно грудь. Элиот никогда еще не чувствовал, как бьется сердце Лео. Плечи, локти – Лео поежился, и Элиот позволил ему одеться. В чистое, разумеется – белоснежную рубашку, не рваную, и запасную пару брюк – скромный и неприметный костюм Лео был испорчен, порван Джингильдой и Бруствелом, рыжей Саксой и Йеришей. Замену ему Элиот закажет у своей модистки, пожалуй – и Лео сможет сам выбрать тот фасон, который представляет себе. Ах, Элиот хотел поскорее бы это увидеть – а сейчас Лео протягивал ему руку. Одну, другую – все в ссадинах и синяках, кровоподтеках, такие кажущиеся хрупкими руки Лео… Они дарили Элиоту каждую его счастливую минуту наедине с Лео. Когда они играли на фортепиано, в груди своей Найтрей ощущал только лишь вдохновение и желание улыбаться, улыбаться Лео вновь и вновь. Он наложил еще одну аккуратную повязку, вздохнул – и осторожно перемотал тонкие пальцы. Не сильно, чтобы не дай Бездна навредить, осторожно… Не смог справится с собой. Элиот коснулся щекою кончиков пальцев, а потом и вовсе прижал ладонь Лео к себе, притягивая, держа за тонкое запястье, но аккуратно, не причиняя боли… И прикрыл глаза. – Элиот… – подал голос Лео, но более ничего не сказал. Только погладил прикрытые веки, острые скулы неуверенно – а Элиоту и этого было достаточно. На самом деле он хотел поцеловать руку Лео, кончики его пальцев. Слабо и нежно, галантно и почти незаметно – но со всем тем, что на сердце Элиота лежало. Просто поцеловать, чтобы Лео понял. Элиот боялся, что Лео поймет. Боялся, что Лео все разрушит и уйдет, испугается – и боялся не просто так. Элиоту… Элиоту хотелось плакать и плакать, пока не видят братья, а рядом только тот, кому хочется душу свою подарить – но он не мог. Он хотел поцеловать руку Лео – и не мог. Ведь тогда бы сам разрушил весь тот хрупкий карточный домик, что только-только сам начал создавать.