Перемены

Он почему-то никогда не воспринимал эти мысли всерьёз. Они были у него, были ещё с детства, вспыхивали от случайных соприкосновений рук, случайных странных взглядов, которые Стэн, бывало, на него временами бросал; и мысли, и фантазии, и даже прикосновения к себе были, но воспринимались они как-то... не всерьёз. Подростки полны странностей, странности - часть их обыденной жизни, и не было ничего зазорного в том, чтобы иногда повоображать себе что-нибудь побесстыднее привычных девушек с Club и других отцовских журналов, изученных до последней страницы. И это было совершенно нормально - представлять друзей одного с тобой пола. В конце концов, не одним же Стэном дело ограничилось - он и Кайла представлял, и Баттерса иногда, однажды даже Картмана себе вообразил, но быстро эти мысли отбросил - вспомнил это жалкое зрелище: обвисшие бока, толстую грудь, пухлое лицо, - и подумал: Кайл, видимо, ещё больший извращенец, чем они все, если у него на такое встаёт. А теперь он дрочил на Стэна, но не так, как делал это раньше - не на образ красивого тела красивого подростка, окруженного такими же образами одноклассников - а просто: на Стэна. Конкретно сейчас - на запах его куртки: старенькой, кожаной курточки, так похожей на ту, которую Стэн носил в далёком детстве - кисло пахнущую потом и - слабо - каким-то душным оделоконом, видимо, позаимствованным Стэном у отца, с не до конца осознанным желанием казаться привлекательнее, чем он на самом деле есть. А вчера вечером, в туалете - на фотографию Стэна, которую он случайно нашёл на своём мобильнике, освобождая место для новой памяти. Размазанная фотография, где Стэн улыбается, ероша свои чёрные волосы; улыбка у него на ней нежная, и нежное лицо; но плечи, тело, голос - мужское всё, угловатое, грубое, Кенни понимает, а всё равно кончает, и ему как-то совестно, стыдно... Стыдно умываться, смотреть на себя в зеркало, видеть своё раскрасневшееся и пошлое от восторга лицо. Не надо было Стэну ему улыбаться тогда, помогая с домашней работой, и позже, провожая вечером до дома; влюблённости от таких мелочей и происходят, и Кенни уж никак в этом не виноват. И всё равно ему дурно. Он кончает, дышит тяжело, откладывает куртку в сторону - быстро, боясь испачкать, ведь завтра надо будет её вернуть - откидывается назад, смотрит в потолок, молчит. Тихо. С низших этажей, где мать и отец по вечерам обычно предаются любви, не доносится ни звука; окно закрыто, комната погружена в тишину - шшх - где-то в углу пробежала крыса; и снова - молчание, мысли. У Стэна голубые глаза, у Стэна чёрные волосы, у Стэна красивая улыбка и красивые губы. Он засыпает с мыслью, что Стэна хочется целовать. *** Утром, на остановке, Стэн встречает его один: Кайлу нездоровится, Картман же всегда появляется позже остальных, и Кенни ему за это благодарен. Можно молчать, глядеть на Стэна из-под капюшона - никто не заметит, не упрекнёт; они одни, и от мысли этой ему почему-то жарко, тепло, хотя дует прохладный ветер, а под дырявой паркой - голое, худое тело. - Спасибо, - Стэн улыбается, когда Кенни отдаёт ему куртку, смотрит как-то неловко, но нежно - обычный, дружеский взгляд; и отходит в сторону, утыкается в мобильник; молчит. Кенни рассматривает его тихонько: его сутулые плечи, широкие, но сжавшиеся от холода, аккуратный, бледный нос, ресницы, густые и тёмные: и дрожит, дрожит, дрожит; ему тепло, горячо на этом морозе, и голос ветра, свистящий и гулкий, совсем его не волнует. *** И жизнь Кенни меняется. Точнее, меняется его восприятие этой жизни, ведь на деле, в реальности, не происходит ничего, чего не происходило бы раньше. Вафли и кипяток по утрам, школа, подработка вечером, после - уроки, самообучение, после - порнушка, ночные переписки с одноклассниками, короткий, беспокойный сон. Со Стэном он, как и прежде, общается в основном только в школе, и домой к нему ходит редко - по учёбе, Стэн всегда понимал математику лучше, - и больше никак. Они не дети больше, Кенни достаточно взрослый, чтобы помогать обеспечивать семью, да и учиться ему тоже надо - надо, иначе так и придётся в этом нищем дерьме жить, он прекрасно это осознаёт. И всё равно перемены в его сознании происходят. Он начинает замечать. Замечать, что приближается Рождество, и вид из окна его комнаты, ни разу не изменившийся за все эти годы, неожиданно оказывается красивым. Что голые девушки, игриво смотрящие на него со страниц журналов, неестественны; обработанные картинки, ничего особо привлекательного в них нет. Что всё вокруг, везде, сплошь и рядом - жизнь, и жизнь эта прекрасна, и в послесмертных блужданиях по миру таких ощущений нет. Любовь превращает его в дурака. Потому что однажды, когда Стэн, пригласивший его, чтобы помочь с учёбой, закрывает в свою комнату дверь, Кенни подходит к нему и целует. Невинно совсем, робко - губами по губам мажет - даже с Келли в детстве так глупо не было - и Стэн блюёт. Прямо на него. Боже. Стошнило Стэна, а стыдно ему. Мех на капюшоне грязный, воротник парки грязный, и запах, запах - наверно, сложно теперь будет его отмыть. Стэну почти шестнадцать, а с рефлексами справляться так и не научился. Но с другой стороны, это даже... - Прости, - Стэн отворачивается, дрожит, щёки его горят, и Кенни это видит. Страх, стыдливость - всё отходит прочь. Уютное чувство накрывает его, чувство, что что-то ждёт его впереди, что-то, чего он никогда не понимал раньше. - Так неловко... Я... - Любишь меня? - Кенни не уверен в этом, конечно, нет, но спросить-то надо. Не лезть же к нему целоваться теперь, когда весь воротник в блевотине. Или всё же рискнуть? Стэн мнётся на месте, открывает рот, закрывает, и улыбается неловко. Молчит. Но Кенни этого достаточно. Он понимает всё. И жизнь становится ещё лучше.