Обманувший время

Лето в разгаре. Июнь спешил жить: ярким солнцем, до парящей зыби раскаляющим асфальт, щебечущими в кронах птицами, пыльным ароматом цветов из клумб поодаль, и даже этот уголок вечного спокойствия излишки жизни заполняют – будто бы в насмешку. Июнь. Вчера, тринадцатого июня, у него был день Рождения. Ему бы исполнилось пятьдесят лет. А позавчера вечером они встретились – совершенно случайно, – и он пригласил её в бар. Он хотел обмануть время – напиться так, чтоб проспать проклятый многими день своего появления на свет, и будто бы никогда не стукнет это роковое для него число. Как ни странно, в целом, ему это удалось. Теперь она стоит, прислонившись спиной к нагретым камням кладбищенского забора. Куда хватает глаз – тянутся могилы: свежие и старые, ухоженные и заброшенные, дорогие статуи, просто монументы, и невзрачные серые плиты. Не было страха или волнительного трепета души перед вечностью – только лёгкое раздражение людским лицемерием. Как раз напротив стояла старая могилка с покосившимся заборчиком, одинокой, повядшей до истления розой и выцветшей, но всё ещё проступающей на потускневшем камне надписью «Вечная память и любовь, ты навсегда останешься с нами». Он тоже не благоговел в местах последнего пристанища. Вернее, он ей и показал другую сторону лицемерного таинства. Он едко и метко шутил – для него и живые люди, как правило, не были дороже выпивки, про мёртвых даже упоминать нечего. Он не говорил, но она чувствовала: он боится умереть, – но не знала, боится ли он той же участи, что и у «вечно любимого», или была какая-то более веская причина. Он пренебрежительно относился ко всем этим похоронным обрядам и сардонически бы усмехнулся, узнав, что она придёт к нему в трауре. Солнце припекало кожу под белой футболкой и простыми джинсами. Она бы ни за что не хотела разочаровать его – ни за те два года сотрудничества, ни теперь. Как маленькая девочка, она пыталась сделать всё, чтобы он гордился ею, её авторитет, её учитель, да и просто единственный близкий человек. За этот год после того, как им пришлось разойтись, многое изменилось, она изменилась, приучилась жить и работать одна – снова, но всё это время её сердце оставалось полно им настолько, что никому другому там просто не было места. Тем вечером, двенадцатого, в баре он сказал ей, что должен отойти от дел – так нужно. Она не смогла тогда даже представить, какой его жизнь, наёмника до мозга костей, станет дальше. Может быть, он найдёт себе нового ученика, ведь она же доказала ему на своём примере, что это не самый худший вариант. А может быть, в скором времени сопьётся. Он был из тех людей, кто живёт, чтобы делать. Вся его жизнь состояла из работы, заказов, постоянной бурной деятельности мозга и тела – он физически не мог стоять на одном месте, брать, что называется, длительный отпуск. Остановка для него означала участь, сравнимую своим ужасом, наверное, только со смертью. У него совершенно точно были деньги и в достаточном количестве, но он не смог бы отправиться на «пенсию», чтобы праздно проводить время в шикарной вилле на берегу вечно тёплого моря. Он был из тех людей, которые не могут состариться, потому что умирают молодыми. Из невзрачного здания появился человек в униформе. Приблизившись, он протянул молодой женщине самую простую белую коробку, дал поставить подпись на листе в планшете и тут же быстрым шагом двинулся обратно. – Даже за всё то… плохое, что он успел сделать людям в своей жизни, было бы слишком жестокой иронией хоронить его в тесном гробу. Знаете, человека, который выше денег и удовольствий ставил только свободу… – Она подняла взгляд на невысокого мужчину в брюках и белой рубашке. Они не виделись раньше лично и не знали даже имён друг друга. Ей было известно только прозвище, поминаемое редко, но непередаваемой интонацией. В формальностях здесь не было нужды, она знала самое главное: он не враг, пусть и не друг. Она честно положилась на интуицию, звоня ему одному вчера из телефона-автомата, чтобы сообщить адрес кладбища и время, к которому на нём следует быть. Сегодня она убедилась в том, что не прогадала: это не был тот сочувствующий знакомый, которого она боялась встретить, который скорбно опустит голову, вздохнёт, а потом поднимет стекло своего авто и отправится на запланированную игру в гольф. Мужчина молча слушал то немногое, что она могла рассказать о случившемся, не заламывал рук, не пытался закурить или проклинать судьбу-злодейку, он даже не изменился в лице при виде наспех приведённого в подобающий вид тела. Когда она вышла за металлическую дверь с крохотным окошком, он просто встал рядом и, кажется, о чём-то тихо заговорил. Даже дав согласие на кремацию, он поправил тёмные волосы, закрывающие отверстие во лбу. Видимо, ему тоже не понравилось, что они лежали не так, как при жизни. – Мне кажется, вам лучше известно, как следует поступить, – сказала она, протягивая коробочку. Он внимательно посмотрел на женщину и кивнул: – Спасибо. Она не стала высказывать предположений под набившей оскомину формулировкой: «Наверняка, он хотел бы…» – она просто признавала, что они были знакомы недолго и большая часть известного о нём – её собственные умозаключения. Так что это было всем, что она могла бы сделать напоследок в благодарность. – Что ж, до свидания. – Надеюсь, мы больше не увидимся, – совершенно искренне произнесла она, и по ответному взгляду было понятно, что надежда взаимна. Они разошлись в разные стороны у ворот кладбища. За всё то время с самого момента его смерти она была слишком занята улаживанием многих, по большей части материальных, вопросов в кратчайшие сроки: получение тела, не будучи родственником, распоряжение о внеочередной кремации – да мало ли ещё. У неё не было возможности потерять самообладание, и только сейчас горло сдавило, по щекам градом побежали слёзы. Она не пыталась их унять – вокруг не было ни души, и лучше дать выйти этому всему сейчас, чтобы потом не напомнило. В голове летел хронометраж всего, что они пережили вместе, с самого момента знакомства. От пестроты кадров рябило, плыло и щипало в глазах, и слёзы никак не хотели дойти до дна. Мысль о том, что, возможно, лучшего конца для него не было предрешено, ничуть не помогала успокоиться. Это он выходил, прорвав баррикады, выходил из сердца, в котором долгое время занимал столько места. С самого начала он просил не привязываться к нему, чтобы потом не тратить время на сокрушения о своей слепоте. А она не послушалась и не пожалела, и сейчас не жалеет. Ни о чём не жалеет – даже о том, что не оказалась вовремя рядом, что не выпрыгнула из шкуры, чтобы не дать случиться неизбежному. Это странно, но она рада, ведь она успела сказать перед тем, как он вышел из бара, что, несмотря на всё то плохое, что он успел сделать людям в своей жизни, как минимум для одного человека он стал настоящей семьёй.