Мы можем

Они говорят, что мы уже никогда не сможем стать прежними, не сможем стать живыми. Но мои руки трясутся, вены на них набухают синеватыми тугими узлами, и завораживающей песнью струится по ним кровь, кровь, а не черная мерзкая жижа, отвратительный суррогат чего-то густого, красного и живого. Мне снова нужно дышать. Я с упоением вдыхаю запах масляной краски, не помня уже, когда в последний раз до меня доносился этот тягучий аромат, а руки сами тянулись к кистям. Я рисую. Как живой. Саймон с улыбкой наблюдает за мной, стоя у стены. Он знает, что происходит. Эми оставила завещание. Промокший под дождем листок с большими радостными буквами поверх всех надписей: Я ЖИВАЯ. Они говорят, что мы - не те, за кого себя выдаем. Что мы - другие, что у нас нет прежних жизней и воспоминаний. Но я помню все дни рождения Джем. Помню, как она раскапризничалась, что ей на десятилетие подарили велосипед, а не машину. Как она ходила на цыпочках. Помню, как, бегая с Риком по лесу, я сломал ногу. И наш первый поцелуй помню. И то, как меня чуть не поколотил его отец, узнав, как близко дружит его сын с соседским мальчишкой. Помню, что я испытал, когда Рик умер в первый раз. Кровь на руках и боль в груди - помню. Темноту - помню. Пустоту, одиночество и вой ветра на кладбище - помню. Невыносимый голод, обуревающую ярость, несчастную Лизу, мое возвращение, лечение, Эми, Рик, Гэри, Саймон, Саймон, Саймон... я помню все, до единой подробности. Мы все помним. Мы с Саймоном каждый день приходим на могилу Эми. И это больно. А они говорят, что мы не испытываем боли. Да, может быть, физические увечья больше не пугают нас, но разве это проклятье? Совесть по-прежнему грызет нас, сердце болит в разлуке, а предательство оставляет следы не хуже, чем хирургический скальпель. А неуязвимость к боли физической - непозволительная и желанная роскошь, недоступная простым живым. А когда Гэри явился к нам на порог, я почти физически почувствовал, как у меня заныли ребра. И зачесались кулаки. Он пришел к Джем, не то извиниться, не то оправдаться, в этот момент мне было совершенно наплевать, хотелось схватить его за грязную шею и утопить, разорвать, закопать заживо. Они говорят, что мы бездушные машины для убийств, монстры, не знающие жалости. Но в тот вечер я позволил ему уйти, хоть все инстинкты и кричали об обратном. "Он опасен! Просто пойди за ним, никто не узнает!" Но я отпустил его. Потому что мы должны быть лучше, чем они. Но, несмотря на это, они говорят, что мы - посланцы Ада, приспешники Сатаны, что мы объяты пламенем проклятья. Наверное, они даже верят, что мы боимся крестов и святой воды. А я каждый день вижу, как молится Саймон. Он приклоняет колени перед ликом Бога, закрывает глаза и беззвучно шепчет свои молитвы. Раньше он обращался за силой к Неживому пророку, нынче же... я, наверное, все же опасаюсь Его взора, это правда. Но Саймон открыт перед Ним и благодарит Его за наш второй шанс. И в эти моменты его мертвенно-бледное тело будто сияет изнутри. Он прекрасен, божественно прекрасен, и ни один ангел не сможет сравниться с ним. А, может, так они и выглядят? Бледные, с крошечными точками зрачков, ирландским акцентом, проникновенным взглядом и черной, рванной, длинной, плохо заштопанной дырой позвоночника? Однажды я не выдерживаю, тихо сажусь рядом и осторожно провожу пальцами вдоль края раны. Саймон вздрагивает. Почувствовал? Мы умеем чувствовать, как бы они не утверждали об обратном. Нам доступна вся палитра эмоций, и мы используем ее на полную катушку, ведь неизвестно, когда наша вторая не-жизнь оборвется со щелчком пистолета у виска. Я зол, когда наблюдаю в окно за тем, как Джем садится в машину Гэри. Я разочарован, просматривая сайт правительства и не обнаруживая новой информации по делу Возврата долгов. Я напуган, когда Саймон сообщает мне о том, что Неживой пророк теперь, возможно, объявит на него охоту. Я счастлив, когда вижу его дрожащие руки. Он улыбается и целует меня первым, что случается довольно редко. Все потому что он смущен, потому что он боится, как он сам говорит, разрушить что-то хрупкое и невидимое. Он целует меня, раз за разом повторяет, что я прекрасен, а я смеюсь и отвечаю ему: "Это ты прекрасен, ты, ты прекрасный оживающий кретин! Ты, ты, ты..." Он касается моих рук, моей груди, в которой - тук-тук-тук - медленно неравномерно, но уже бьется сердце, моего лица с порозовевшими скулами, он улыбается, и я понимаю, что еще никогда не видел его таким красивым. Они говорят, что мы не умеем любить? Не верьте, они врут! Я люблю свою сестру, люблю своих родителей, люблю эту жизнь и очень-очень сильно люблю этого вечнотридцатилетнего ирландца с синдромом частичной смерти. И нас любят, не верьте, когда они говорят, что мы отвратительны для живых! Филипп до сих пор любит Эми, а любая безутешная мать только и ждет второго восстания, чтобы вновь увидеть безвременно почившее дитя! Те, кто так люто ненавидят нас, всего лишь бояться, ведь, по их словам, мы можем только разрушать, а на деле мы строим новый мир. Даже Неживой пророк, этот безумный фанатик, сделал куда больше, чем многие из них за всю свою жизнь. Они говорят, что у нас нет будущего, что мы никогда не закончим эту систему возврата долгов? А нам плевать! Мы с Саймоном каждый день по несколько часов сидим в доме, разглядывая фотографии, названия, сравнивая цены и качество. Он отзывается о моих восторженных планах с нарочитой пренебрежительностью, но я же вижу, как сильно ему хочется уехать отсюда, уехать со мной! Мы сбежим во Францию, достанем где-нибудь нужные документы и сбежим! По слухам, там куда больше больных СЧС, а значит, там будет легче скрыться от людей Неживого пророка. Я буду рисовать на заказ, Саймон найдет работу, может, нам даже не понадобятся поддельные документы, ведь скоро мы станем совсем-совсем живыми! Главное, что мы будем вместе. И я в первый раз говорю Саймону, как сильно его люблю. Сначала он не верит, смотрит на меня, будто ожидает подвоха, молчит, и я повторяю еще раз. И еще, и еще. Наверное, за ту ночь я повторил это тысячу раз, а он каждым своим действием доказывал, что я могу любить его еще сильнее. Я чувствовал каждое прикосновение, его губы на моих губах и дыхание на моей коже, его руки на моем теле, смятые информативные листы под нами, шершавую простынь, я чувствовал себя, как никогда живым. Больше, чем живым. Они говорят, что мы не испытываем боли? Это наглая и беспардонная ложь! Потому что, когда в ту ночь у меня открылись старые раны на запястьях, было очень больно. Перепуганный Саймон даже хотел везти меня в больницу, но мы оба знали, как любознательные врачи отреагируют на вдруг ожившего больного СЧС, поэтому ему пришлось самостоятельно бинтовать меня, укладываться рядом и качать на руках, как ребенка, пока я не усну. Они говорят, что мы не умеем любить, и это неправда. Они говорят, что мы хуже живых людей, но и это - неправда, ведь откуда в живом найдется столько нежности и трепетности к жизни, сколько есть в уже однажды потерявшем эту жизнь Саймоне? Они говорят, что мы существуем на уровне животных инстинктов, но это - неправда. Покажите мне животное, готовое рискнуть собой ради будущего всего его рода! Они говорят, что у нас нет прошлого, но это - неправда, и старые шрамы дают о себе знать. Они говорят, что мы не испытываем боли и сожаления. Прекратите, прекратите это повторять! Это неправда! Вы ничего о нас не знаете! Это больно, очень больно, когда черная грязь, смешиваясь со струйками крови, стекает по спине, а бессмертие по капле покидает тело. Они говорят, что мы отвратительны, но это - неправда, ведь не мы, а они вскрыли моего живого Саймона, использовали его для своих чудовищных экспериментов, и выбросили, как израсходованный материал! Они говорят, что мы можем только разрушать, но это - неправда! Это они влезли в чужое тело, в чужую жизнь, чужую судьбу и разрушили, сломали, испортили все, до чего смогли дотянуться! Они говорят, что мы не можем умереть во второй раз. И теперь я знаю, это - неправда. Потому что что-то умирает в глазах Кирена, когда меня, едва живого, в инвалидном кресле, вывозят из палаты ему навстречу.