Имя

Я — Инквизитор и у меня нет имен. Это то, с чем смиряешься, сдирая мясо с костей, испепеляя волшебным пламенем и сковывая острыми гранями льда тех, кто поднял меч против порядка, тех, кто ядом хаоса отравляет свою собственную землю. Я Инквизитор, и какая разница, кто я? Имя мое сотрется в веках, останутся лишь мои дела. Я могу быть эльфом, я могу быть человеком, могу принадлежать Кун, могу истово верить в свою избранность Андрасте. Имеет ли все это значение перед лицом времени, что сотрет в порошок саму память о том, откуда я, кем я был, чем дышал и кого любил? Мне уже не важно, как ко мне отнесутся современники и что о моих делах скажут потомки. Когда случаются страшные вещи, должен быть тот, кто просто сделает дело, просто подумает о последствиях. Примет решение и сможет с ним жить. Тот, кого сожгут на костре, если вдруг что пойдет не так. Тот, из кого сделают символ, если все кончится хорошо (для кого?). Стремящиеся выжить сжигают знамена и перекраивают карты что полотна лоскутных одеял. Символы, впрочем, отличаются не меньшей хрупкостью, чем знамена на поле боя, особенно когда они сделаны из плоти и крови. Я могу жить, но я не могу умереть, пока не сделано дело; то самое, которое нужно делать кому-то, когда происходят страшные вещи и приходят темные времена. Я Инквизитор, у меня есть имя, может быть, еще будут семья и останутся в живых друзья; я любил и я еще буду. Я Инквизитор, и я не хочу чтобы хоть кто-нибудь знал, кем я был, из какой семьи, и я сам не хочу знать, останутся ли в живых мои друзья, и не задушит ли меня в ночи удавкой моя же любовь (демоны мне понятней и ближе). Я Инквизитор, у меня есть имя. Мое имя написано на воде. Я захотел так. Сам.