Там найдешь ты свое Эльдорадо

- Эй, Белоснежка! От сигарет пожелтеют зубки! - Вслед мне вопят, чуть опасливо жмурясь, ублюдки. От них несет за километр перегаром и страхом, И я смеюсь: мне так знаком этот мерзостный запах. - Эй, Белоснежка! - а если я обернусь, что будет? От страху обгадится и даже имя свое забудет. Падаль, стрелять вас всех без разбора имен и званий. Жаль, никто мне не выдал на вас заказа, при всем желаньи. Впрочем, жаль даже тратить пулю, хватит с вас и веревки. - Эй, Белоснежка! - а кто тут у нас такой говорливый и ловкий? Подобрался тихонько, не пахнет дерьмом и глядит без страха, Глаза, как небо, а сам весь, как ветром встрепан, степная птаха... - Эй, это тебя зовут Белоснежкой, парень? Привет, - и руку Мне протянул, я аж опешил: кто его подослал, какая сука? Кто подучил? Вырву кишки, запихаю в глотку заразе. А он улыбнулся: - Знаешь, я узнал тебя сразу. Помнишь приют на Гнилом Болоте? Тот, триста первый? Мне было шесть, а про тебя все говорили "Нервный". Ну, помнишь? Ты еще Коллену сломал нос и челюсть. - Ласка? - я брежу, точно! Живой, ай, моя ж ты прелесть! Живой и здоровый! А я ведь уже не верил... - Ну, да, только теперь мой позывной "Химера".       Я и в самом деле не верил, что так бывает. Все смотрел на него, обнимал, боялся выпустить из рук. В самом деле теперь боялся: мой Ласка, мой мальчик - здесь, в этом гребаном аду. Но со мной. Теперь - мой напарник. Что поделать, если таких вот, как я и он, зверенышей, прошедших через ад, потерявших все, что было, но не сломавшихся, собирали и готовили из нас убийц. Элиту. Химере сейчас было семнадцать, мне - двадцать два. Он был лучшим в своем роде, я - в своем. Химера потому и Химера, что мог сыграть любую роль, от девочки по вызову до босса компании. В самом прямом смысле, я видел его в деле и не поверил бы, что этому парню меньше четвертака. Химера, хоть и невысок, не особо накачан, но в строгом сером костюмчике и при галстуке казался куда взрослее, чем есть. Ну, и грим, конечно, куда ж без него. Я тогда его страховал, глядя в прицел с крыши высотки и слушая разговоры. Химера справился сам. Умница моя, радость моя.       А когда у нас выдавалась свободная минутка, я утаскивал его в барак и... Сначала просто обнимал, все казалось, что его нужно греть, моего мелкого звереныша. Пока, раз на третий, он не полез целоваться, решив, что первого шага от меня не дождется. Я так охренел, что позволил ему делать все, что захочет. А он, паршивец, был горько-сладкий, меня повело с одного поцелуя. Я тогда облизал его целиком, с головы до ног. И в первый раз отсосал кому-то. Но это был не кто-то там, это был мой Ласка, моя прелесть синеглазая. Сладко-горький. Этот вкус у меня словно на всю жизнь во рту остался.       Тридцать шесть безупречных операций на его счету. Сто сорок - на моем. Только, кажется, вот эта, сто сорок первая, будет последней. Я уже не чувствую ни рук, ни ног. На белом снегу остается только мой след, глубокий и окрашенный кровью. Яркий... Говорят, тут, в горах, водятся волки. И золото. Новое Эльдорадо, место сбора наркобаронов. Было им, ага. Я все же выполнил задание, с горной базы не ушла ни одна гнида. Только и я вот... далеко не уйду. До точки эвакуации мне уже не добраться. Когда это становится мне предельно ясно, я просто ложусь в снег. Повязка на боку пропиталась кровью насквозь, как и штанина, но мне уже не больно. - Ласка... Ники... я тебя люблю... - Я тебя тоже, но это не повод подыхать тут! - возмущенно звучит надо мной его голос. С трудом разлепляю глаза, улыбаюсь: - Ты пришел за мной? - А то я бы бросил тебя, напарник? Вставай. Давай же, Белоснежка, снег - не лучшая постель. Тут недалеко домик есть. Давай, Рико, ну же.       И я встаю, и даже кое-как передвигаю тяжелые, как колоды, ноги. Домик, в самом деле, недалеко, я бы дошел, тут и полукилометра нет. Ники почти тащит меня на себе, он жилистый и сильный, как мураш. А я сейчас - бревно. Но в доме тепло, и я постепенно отогреваюсь, начинаю ощущать боль. Скриплю зубами, когда этот паршивец вливает мне в глотку спирт: "Анестезия, Белоснежка", и берется вытаскивать из моих потрохов засевшие пули. Одну, две. А-а-а, ебаный в рот! Три... - Все, Рико, все, сейчас зашью. - Садист малолетний, - хриплю я, но боль отступает, когда он прикладывает к шву ладонь. - Веришь мне? - и смотрит своими бездонными глазищами.       Я верю. Конечно же, верю, моя прелесть. Под его рукой раны затягиваются в считанные мгновения, но у меня нет желания удивляться. Есть только одно: притянуть к себе это чудовище и целовать. Он перехватывает инициативу так легко и естественно, будто всегда был сверху. Трахает, вылизывает мой рот, и мне уже похер, кто из нас будет сверху на этот раз. Тянусь к нему, сдираю майку в пятнах моей крови, раздергиваю, невнятно рыча, ремень на его камуфляжных штанах. Мимо сознания проходит то, что они - тоненькие, летние... Он ложится сверху - горячий и легкий, как степная птаха. Волосы растрепаны, как всегда, и я сжимаю легкие прядки на затылке, когда он снова берется меня целовать. - Ты мой.       Да, Ники, я твой. Твоя чертова Белоснежка. Только не тяни... Но он никогда меня не слушает, вот и сейчас выматывает нервы. У меня член уже колом стоит, и яйца сводит, а этот гаденыш целует, обходя его, в живот, туда, где должны быть швы, но их нет, в бедра, с которых хреново стерлась кровь. - Ники, ну, твою же мать! - рычу я. Бесполезно: это чудовище решило мне показать небо в алмазах, ага. Что? Шнурок? За каким... О-о-о, бля-а-адь! Ласка перетягивает мне этим ебучим шнурком основание члена, чтоб я не кончил раньше времени, сплевывает на пальцы: "Прости, смазку забыл". Сучонок... это мои слова, я так оправдывался в наш первый раз, когда от желания трахнуть его темнело в глазах, а под рукой нихера не оказалось.       Это и больно, и неудобно, и нам обоим плевать. Думал ли я когда-нибудь, что буду скулить с чьими-то пальцами в заднице, извиваясь от желания кончить и полной невозможности этого? Да хер там! Но скулю, и даже умоляю. И хриплю, выгибаясь, когда он вставляет, ме-е-едленно, сука, и осторожно. А потом втрахивает меня в комковатый матрас, чуть не перегибая пополам, закидывая мои ноги себе на плечи. И это пиздец, как классно, и перед глазами в самом деле звезды, когда ебучий шнурок развязывается, и я, наконец, кончаю, чувствуя, что внутри горячо от его спермы.       Звезды... много, так много... - Спи, Рико. Я люблю тебя. - И я тебя, Ники. Мое... Эльдорадо...       И я совсем не хочу вспоминать, что он погиб этим летом...       Снег с тихим шорохом заметал тело, ложился траурным белым покрывалом на кровавый след, падал и уже не таял на распахнутых в темное звездное небо глазах, на окровавленных губах, искривленных в болезненной, но счастливой улыбке.