Эпизод

Ло считал Нико Робин всего лишь эпизодом в солнечной тягучей ленте жизни мугивары-я или как там его. Такие как она, приходят с западным ветром – чтобы угаснуть в восточном. Такие как она вообще сами не знают, зачем живут, зачем умирают – тоже, и он терпеливо ждал, когда чья-то более четкая тень сменит ее силуэт на борту. Не дождался. Робин не пришла к нему – он дал намеком ей понять, что не будет против, когда перебрал с элем, но она не пришла – и пришлось самому искать отчетливый запах полевых цветов, утонувший в запахе соли и стали. Нико Робин сидела на самом верху, увлеченно погрузившись в чтение – спокойная и сдержанная, и раздражение охватывало его пополам с дьявольским профессиональным интересом – что будет, если разбить эту красивую голову на две части, или разрезать тонкое тело от грудины до лобка?.. Ло никогда не отличался терпением – он был груб, не воспитан, но умен – и этот его ум вкупе с расчетливостью и обаянием сделали его почти главным героем, почти лучшим пиратом, почти самым талантливым доктором. Нико Робин таких амбиций не имела – она лучшей была по праву рождения. И теперь, когда он стоял перед ней, опьяненный лунной ночью, элем и запахом ее волос, она не имела права отказаться, не имела права упустить его. - Я читаю, - спокойно пояснила она, когда он молча снимал с себя штаны из сыромятной кожи, освобождая большой покрытый венами член. – В этой части хорошо описаны походы царя Асираса… *** В конце зимы Ло заболел – и Бепо, верный друг и неверный по-своему тоже, сам перетащил его кровать на Санни. С нелепой улыбкой. - Капитану нельзя находиться под давлением, а у нас на Зое остались дела … - Конечно, - сразу сказал Луффи, - Он останется у нас. - А я думаю, что ему лучше остаться с командой, - спокойно высказалась Робин. Все на корабле переглянулись – Зоро на всякий случай провел пальцем по гарде Китецу, но Робин погасила его настороженность улыбкой. Ло смотрел на нее и заранее ненавидел. Ненавидел – и желал. На следующее утро у него начались судороги – легкая форма простуда перешла в нейроинфекцию с отеком мозга. Когда редкие порывы здравого смысла вырывали его из забытья, перед ним было обеспокоенное лицо олененка-доктора и рыжая бестия, которая на деле была доброй, мягкой, заботливой, почти как мама. Робин сидела у двери и по-прежнему читала. Ло шумно вздыхал – пытался позвать ее, стонал от боли – ругал ее на всех языках ему известных, почти скулил от нетерпения – напрашивался на нежность. Робин ни разу не подошла к нему тогда, за все две недели. Зато подошел Зоро. Осторожный, как положено охотнику, нетерпеливый, как Ло – и не так, как Ло. Поиграл гардой Китецу снова, потом замолчал. Слова не давались ему так легко, как Ло или Робин – но в этом и было его самое большое достоинство. - Она просила передать, - начал он. – Чтобы ты уходил. Ло понял по-своему. В ту ночь он снова ночевал на самом верху, все еще сгорая от внутреннего пламени. Робин лежала на спине, смотрела на звезды, не выпуская его руки из своей. Как ребенка. Подарок на прощание. Где-то внизу уродливо лязгала Китецу. Злилась или радовалась. *** - Когда зима кончится, - сказал он ей потом. – Я уеду на восток. Много морей, которых я еще не прошел, а жизнь коротка. И потом мне надоел этот климат, надоел твой придурок-капитан. - Понятно, - коротко соглашалась не то с ним, не то со своей книгой Робин. – Бывает. - Я не вернусь, пока не обойду мир, - продолжал он. – В конце концов, кроме Рафтеля есть и другой край земли. Королем, понятно, мне уже не стать – но я врач. Я был рожден, чтобы лечить… Или калечить, - помолчав, добавил Ло. Робин подняла глаза, оторвавшись от больших его ступней, которых она натирала маслом – чтобы оно согрело его изнутри. Капля попала на ложбинку между ее грудей и застыла там – не то слезинка, не то брызги моря. Ло подумал и коснулся ее пальцем – потом просто запустил руку в вырез ее платья, нашел большую пышную грудь, сжал ее, поиграл соском, отпустил – ладонь хранила запах полевых цветов. Дурацких. Ненавистных. Он замолчал. Робин вытерла ладони платком – и вернулась к своей книге. Там писали о тех, кто были царями и рабами – Ло до них было далеко. - Пойдешь со мной? – вдруг спросил он, не надеясь даже на ответ. – На краю земли может быть много этих самых Рио… Рио… Он не мог вспомнить нужное слово – и ему неожиданно стало темно и страшно. Он вдруг снова стал пятилетним ребенком на коленях перед горящим городом. Один, без отца и матери, без будущего, обреченный на гибель. В чертовых перьях, которые лезут в горло и глаза. Он шумно закашлялся, задрожал всем телом, почти заплакал, заскулил – как тогда, когда большая яркая птица пыталась огромным клювом выцарапать ему сердце из детской груди, потом затих. Робин осторожно брала в рот большой вялый член, водила по нему языком, заглатывала полностью, касалась уздечки, выпускала. Без интереса и возбуждения – просто чтобы успокоить. Утешить. - Нет, - сказала она, когда он, наконец, сумел кончить, - Не поеду, - прибавила она. Ло сидел на кресле, смотрел на нее – непохожую на больших ярких птиц, сплевывающую его сперму в платок. Он сидел и осознавал, что потерял нечто безумно важное из своей жизни – но что это было понять, он был уже не в силах. Надвигалась буря. Запах полевых цветок погас – растворившись белесыми каплями. *** Полтора года прошли в забытьи. Потом появилась Кайра. Или Кьяра - сейчас уже и не вспомнить... Пиратка с черными глазами и нежным бугорком на лобке – она вдевала туда серьгу, и бугорок не казался уродливым. Кьяра ему нравилась, потому что она не задавала лишних вопросов. И еще потому что у Кьяры были волосы цвета моря. Не черные. Это было главным условием. Кьяра пропала после бури – ее заменила Анжелика, тенрьюбито, бежавшая из дома своего мужа, на тридцать лет старше ее. Анжелика любила его, как казалось, по-настоящему, и, пока они были вместе, Ло даже казалось, что он может заботиться о них всю жизнь – жаль, эта мысль исчезла с приливом в новолуние. А сама Анжелика осталась на каком-то острове, в маленькой таверне. Ло решил, когда он станет королем, он обязательно приедет сюда перед смертью, но, как водится, забыл ее лицо, едва остров скрылся из виду. Потом была Маргарита. Потом Анна. Первая была монахиней, вторая – дозорной. Был и мужчина – мальчик восемнадцати лет от роду – бывший раб. Ло яркой вспышкой освещал ими свой путь, а потом отпускал – негоже было тратить их и свое время. Он чувствовал – его приключение не закончится, пока будут люди, которым он позволит согреть себя, но которых совсем – совсем, совсем – не согреет сам. Он чувствовал себя ничтожным. Он чувствовал себя увязшим. Утонувшим в большом грязном гнезде яркой птицы. Мертвым трижды или даже четырежды. Не проснувшимся. Глухим. Команда рассыпалась. Так водится – хотя нет, рассыпался он, они остались. Просто однажды он осознал – они настолько привыкли терпеть его отсутствие, что разучились терпеть присутствие его. Он отпустил их тоже, Бепо, правда, обещал писать – но слово свое не сдержал, он ведь медведь, медведи не умею водить ручкой по бумаге. Ло знал, что все было верно – приключения вели маленький корабль ярко-желтого цвета к новым берегам, но это невозможно, когда на борту тот, чье приключение окончилось вечность назад. Он уступил. На островке, где он остался, по ночам небо было темным – а море синим. Как ее волосы. Как ее глаза. Он не выдержал. Пять лет безнадежных поисков. Ло считал ее эпизодом – но эпизодом был он сам, а она была лентой. Бесконечной лентой, пусть и не алой – синей, свернувшейся клубком на его шее и животе, давящей и тянущей его, лентой, у которой не было конца или края. Пять лет потратил он, чтобы понять это – и звук Китецу, познавшей бой и кровь, перестал преследовать его по ночам. Ло не выдержал. Ло проиграл – но был счастлив. Он вернулся. С книгой о царе Асирасе. С охапкой полевых цветов. С ее носовым платком – или не ее вовсе. Живой. *** Когда кончилось лето, солнечный корабль приставал к бухте в уютном заливе. Там тепло – можно рыбачить, а можно и просто отдыхать, наслаждаясь последними теплыми днями. Луффи сидел на камне и кидал в воду гальку – завидовал тем, кто мог плавать. На грубом лице появилась щетина – руки стали больше, вытянулся. А впрочем, такой же. - Возвращайся, - сразу сказал он, не дожидаясь грустной истории. – Я рад. Ло обнял его и неожиданно для себя заплакал. Он вдруг почувствовал, что перья внутри его легких зашевелились. Зоро вышел из каюты и еще раз погладил гарду. Китецу в связке теперь не было – она давно сломалась, новая катана – одна-единственная красиво блестела на солнце. - Ее зовут О-Хана, - сказал Зоро, - И ее тоже. Маленькая девочка с голубыми глазами держалась за его ладонь, темные волосы играли на ветру. На правой щеке была ссадина. На левой – уродливый след от ожога. В пять лет дети невыносимы. В пятнадцать они похожи на того мальчика, которым Ло согрел свое одиночество. А в тридцать пять… Он оставил букет соломенных цветов на том самом камне, на котором сидел Луффи. Зоро сказал – Ее надгробие практически такое же. Разницы нет.