Как не стоит ходить в клуб

В помещении клуба, расположенного в подвальном помещении черт знает под каким зданием, было душно. От едкого сигаретного дыма слезились глаза, и Ханбин несколько раз моргнул. Он был в таком месте не в первый раз, но все равно каждый раз чувствовал себя неуютно. Слишком много людей, слишком шумно, слишком темно. Все было для него слишком, и было сложно сосредоточиться на чем-то конкретном. Он обвел пальцем край высокого пивного бокала и сделал первый глоток дешевого пойла. Вкус сильно отличался от того, к которому он привык, но выбора не было. Он будет сидеть здесь столько, сколько потребует от него Дживон, смывшийся из его поля зрения через пятнадцать минут после их появления здесь. Осталась только кожаная куртка на соседнем стуле и чуть смятая из-за ношения в кармане штанов пачка сигарет. Ханбин заерзал и подпер голову рукой. Он не понимал, почему продолжает таскаться по подобным заведениям за Бобби, хотя мог бы спокойно сидеть дома и ждать любовника после очередной тусовки с такими же непризнанными реперами, как он сам. Но нет, он никогда не отказывал, послушно собирался и не выдергивал свою ладонь из чужой, когда они шли по темным переулкам. Глаза снова заслезились, и Ханбин предполагал, что они, скорее всего, покрасневшие, больные, да и в целом выглядит он сейчас не лучшим образом. А все потому, что Дживон был самой большой сволочью в его жизни. За полчаса до выхода из дома он разложил его на кровати, заставил развести ноги, смотря тем самым своим взглядом, от которого начинали дрожать колени, и самым наглым образом засунул ему в задницу вибратор. Сантиметров шесть в длину, он перестал ощущаться через пятнадцать минут хождения по квартире, словно его и не было. Ханбин предпочел не задавать лишних вопросов, особенно когда Бобби был напряжен из-за предстоящего выступления. Он был нервным, дерганым, в тысячный раз повторял написанный бессонными ночами текст. Теплые объятия совершенно не успокаивали, а лишь больше раззадоривали, и он пару раз сорвался на парня, но тот не злился. Это было нормальным состоянием Дживона в такие дни. И сейчас Ханбин сидел за крохотным столиком, который ему выделили в самом углу только потому, что он с Бобби, а у того свои дела с хозяином клуба, смотрел на сцену, где один за другим сменялись выступавшие парни, ни никто из них не трогал его сердце. В отличие от Дживона. Когда тот появился на сцене, то у Ханбина внутри все затрепетало. Он поймал адресованную ему улыбку, больше похожую на оскал, отсалютовал почти полным бокалом и улыбнулся в ответ. Большой капюшон на голове Бобби скрывал его лицо от других, но не от собственного парня. Широкая толстовка скрывала тело, которое он показывал только одному человеку, а в густом тумане сигаретного дыма его силуэт был нечетким. Только не для Ханбина. Он видел все, но больше инстинктивно, по памяти воспроизводя выученное глазами и пальцами. Дживон улыбнулся ему еще раз, раздался резкий, бьющий по ушам бит, и Биай закусил губу. Этот паршивец, у которого «хен» - одно название, со спокойной душой управляет вибратором в его заднице прямо со сцены, пока зачитывает своим хриплым, пробирающим до мурашек голосом рифмы. У Ханбина сбивается дыхание, и он давится пивом, оно становится комом в горле, когда от мягкой вибрации изнутри все начинает гореть. Ему кажется, словно его ментально трахают на расстоянии, хотя так оно и есть. Его сознание трахает сводящий с ума голос, тело мелко дрожит, и он прикрывает глаза, чтобы скрыть негу во взгляде. Но до него никому нет дела – все увлечены Бобби, и это вполне объяснимо. От него шла такая энергия, что было невозможно не поддаться ему. Он завладевал чужим вниманием до невозможного просто, одним взглядом или одной рифмой, и после уже нельзя было освободиться из его плена. Так и Ханбин когда-то попался, еще пару лет назад в похожем клубе, где они встретились в словесной схватке. У Дживона рифмы были острее, жалили не хуже роя пчел, и сравниться с ним было нереальным. Биай тогда искренне думал, что проиграл какому-то зазнавшемуся, приехавшему из Америки чудиле, а на самом деле приобрел куда больше, чем сомнительная слава в подвальном клубе на окраине города. Бобби переехал к нему в квартиру, которую тот снимал, уже через неделю, сумев убедить парня, что лучшего соседа не найти, а через две перебрался в его постель, не давая уснуть. Никто не был против, Ханбин смирился с этим уже после первой ночи и принимал как должное, спустя два года не представляя, как он раньше жил без этого несносного Ким Дживона. Но это было совершенно другое. Сейчас внутри него на минимальной скорости работал вибратор, который оказался в их доме несколько дней назад, но все еще не был испробован, и ему становилось нехорошо. И без того мучавшийся от духоты, теперь ему не хватало воздуха, пряди волос прилипли к мокрому от пота лбу, и он убрал их нервным движением. Он не знал, от чего ему было хуже – от такой точной стимуляции внутри или от голоса, выбивавшего из него последние остатки рассудка. Ханбин прикрыл глаза, лишь на секунду перестал смотреть на Бобби, а тот незаметно для окружающих сдвинул рычажок лежащего в кармане джинсов пульта, усиливая вибрацию и превращая несчастного парня в безвольное существо. Стало невыносимо жарко, он расстегнул толстовку, и ему даже показалось, что Дживон запнулся, когда под тонкой кожей дернулся остро выступающий кадык. Он пытался сделать глоток, отчаянно сжимал рукой грубый край деревянной столешницы и смотрел на всех тех, кто в своем неистовстве сейчас готов был выполнить любое желание Бобби. Ханбин не ревновал его к скулящим от экстаза девушкам, в этом не было смысла – ему давно уже доказали, кто и кому принадлежит. Да и сейчас было не до этого. Возбуждение кружило голову, заставляло сердце бешено стучать в груди, а глаза непроизвольно закрываться. И без того узкие джинсы, которые так нравились Дживону на нем, стали еще уже, причиняя почти боль. Бобби почти кричал со сцены. Хотелось избавиться от этой сжирающей его похоти, он готов был отдаться прямо здесь, не обращая внимания на других. Но, видимо, над ним решили сжалиться, и вибрация прекратилась так же быстро, как и началась. Ханбин глубоко вдохнул горячий воздух вперемешку с дымом и сделал большой глоток холодного пива, которое обожгло пересохшую глотку. Он так ненавидел Дживона в этот момент и так отчаянно желал его. Бобби спрыгивает со сцены, к нему тянутся десятки рук, но он идет к единственному человеку, который не может даже встать ему навстречу. Тело все еще не слушается его, но прикосновение к запястью ощущается так, словно Дживон прикасается к его вырванным из-под кожи нервам. С покусанных губ срывается тихий стон, еле слышный в миксе жестких битов и гула голосов. Но это и не нужно слышать. Это чувствуется самым нутром, и внутри все переворачивается, сердце рвалось из груди, стремясь пробить ребра. От пальцев грозились остаться синяки, но кого это волновало? Ханбин был возбужден от этого вопиющего безобразия, Дживон был заведен после выступления. Воздух между ними искрился, от этого, казалось, загорится весь клуб. - Какой же ты ублюдок, Ким Дживон, - голос сорвался на хрип, а легкие сдавило от нехватки воздуха. - Все для тебя, мелкий, - возмущение потонуло в очередном стоне, когда всего на секунду вибратор оказался включенным в нем. Хватка на запястье стала сильнее, и они с трудом протискивались через толпу людей, чтобы дойти до туалета. Бобби кто-то цеплял, старался остановить, заговорить с ним, но тому было все равно. Он упрямо шел вперед, таща за собой Ханбина, который мечтал только об одном – укусить эти губы, что так цепляли срывающимися с них словами и изгибались в хищной ухмылке. Как только дверь хлопнула, младший застонал в голос – вибрация снова пошла по его телу. Он цеплялся руками за плечи Дживона, позорно скулил, словно сука во время течки, и сползал на пол. Его тело больше не принадлежало ему, им всецело распоряжался этот дьявол, что расстегивал ремень на своих штанах. Его дернули вверх, он готов был зарыдать, но, как и в прошлый раз, вибрация прекратилась внезапно. Бобби секунду смотрел в его глаза, там даже мелькнула нежность, так несвойственная ему после выступления, а потом поцеловал так, что у Ханбина закружилась голова. Ноги стали ватными, он послушно приоткрыл рот, и ощущение чужого влажного языка окончательно лишает его рассудка. Поцелуй никогда не приносил столько удовольствия, не взрывал внутри него атомные бомбы. Он вжался своим возбужденным членом в бедро Дживона и застонал от пронзившего его удовольствия. Не отрываясь друг от друга, они искали опору, чтобы не рухнуть, и Ханбин ударился спиной о неровно выложенную темно-синим кафелем стену. Боли он почти не почувствовал, все его ощущения были сконцентрированы на прикосновениях Бобби, на его поцелуях и взглядах, которые, казалось, снимали с его костей кожу и мышцы. Чужие ладони нетерпеливо скользили по его бокам, задирая майку под расстегнутой толстовкой, царапали, не были ничуть нежными и ласковыми. Пальцы торопливо расстегивали ремень, а следом и джинсы, стягивали их по стройным ногам вместе с бельем. Ханбин облегченно вздохнул, когда члена коснулся прохладный воздух. Он так хотел уже сейчас почувствовать Дживона в себе, но вместо этого его тело пронзила вспышка удовольствия от осточертевшей вибрации. Он цеплялся за старшего, пытался удержаться на ногах, но все равно опускался вниз. - Ты псих, - прошипел Ханбин, до боли закусывая губу и срываясь на скулеж. - Самый настоящий псих-извращенец. Ноги не держали его, эти разряды наслаждения превращали его в совершенно неконтролирующего себя парня. Он надеялся, что в его глазах было достаточно мольбы, когда он смотрел на Дживона снизу вверх, прося сжалиться над ним. Он сморгнул слезы, и вибрация прекратилась. Бобби окончательно расстегнул штаны, и Ханбин послушно открыл рот. Он не хотел сейчас становится на колени на этот грязный пол крохотного туалета, не хотел отсасывать, но не мог не понимать вынужденность этого минета. Каким бы сильным не было его желание, он был достаточно растянут, но терпеть боль из-за секса без смазки не собирался. Не хотелось затягивать, низ живота скрутило болезненное возбуждение, он был готов на все, что угодно, и взял в рот половину ствола, не размениваясь на обычные мягкие поцелуи на головке и касания пальцами. Ханбин нуждался в полноценном сексе, и чем быстрее он закончит подготовку, тем быстрее получит желаемое. Пальцы Дживона сжали его волосы, и он застонал, пуская по члену восхитительную вибрацию, от которой старший вошел в его рот до самого основания. На глазах выступили слезы, горло начало саднить, подкатила тошнота. Он сжал чужие бедра сильнее, чем следовало, но Бобби тут же послушался его, давая возможность вздохнуть. Ханбин не стирал слезы, не жаловался, не упрекал. Он глотнул спертый воздух и снова обхватил член губами. Он размазывал слюну ладонью до самого основания, а потом задрожал, когда вибратор в его теле снова заработал. Он хотел убить Дживона за это, но не мог ничего сделать. Он готов был позорно кончить без единого прикосновения, но этого не случилось. Его резко дернули за ворот толстовки, заставляя встать, а потом развернули. Ему пришлось упереться руками в стену, чтобы удержать равновесие, когда резким движением из него вытащили игрушку, тут же заменяя членом. Он вскрикнул от боли, поза совершенно не располагала к подобному, и Дживон остановился. Он тяжело дышал, поглаживал кончиками пальцев влажную от пота кожу на животе и ждал. Но Ханбин не смог привыкнуть. Каждое движение отдавалось тупой болью, снова выступили слезы, и он надрывно застонал, когда Бобби вошел в него до конца. В ответ на это старший грязно выругался, вышел из парня и толкнул его к крохотной раковине. За нее было удобнее держаться, можно было сильнее прогнуться, уменьшая собственную боль, и теперь стон был наполнен эйфорическим удовольствием, когда Дживон проехался головкой по простате. Перед глазами заплясали белые пятна, а пальцы с силой сжали край раковины, стоило первым размеренным движениям смениться на жесткие и резкие. Бобби оттянул ворот его толстовки вместе с футболкой и с силой сжал зубы на тонкой коже плеча, тут же зализывая укус. Ханбин стонал протяжно, его голос срывался от наслаждения этой болью. Было невероятно после всего, что было, ощущать эту грубость, с которой его брали. Они так остро чувствовали сейчас друг друга, угадывали чужие желания, и Дживон продолжал кусать влажную кожу, трахая младшего бездумно, руководствуясь одними инстинктами. Коротко остриженные ногти царапнули кожу на животе, а потом ладонь спустилась ниже, обхватывая возбужденную плоть. Бобби дрочил ему так же, как и трахал – резко, быстро, стремительно ведя его к оргазму. Ханбин даже не понял, в какой момент удовольствие стало настолько сильным, что он выпал из реальности, сжался вокруг члена и почти завыл, пачкая пальцы старшего спермой. Выдержать этого Дживон не смог. Он зарычал на ухо парню, сжимая зубы на мягкой мочке, и дрожал всем телом, пока кончал внутрь податливого любовника. Биай не удержался на ногах, когда сильные руки перестали его держать, и осел на пол, не обращая внимания, что штаны теперь придется стирать. Он пытался вернуть дыхание в норму, успокоить бешено бьющееся сердце, но выходило плохо. Бобби помог ему встать и одеться, спрятал в большом кармане толстовки вибратор, отмечая про себя, что нужно использовать его чаще, и повел к выходу. Так же заботливо, не обращая внимания на завистливые взгляды девушек, накинул на плечи куртку, забрал свои вещи и направился на улицу. Ханбин шел за ним покорно, словно под гипнозом, но холодный ночной воздух быстро привел его в чувства. Они не вызывали такси. Просто шли по темным улицам, держась за руки, будто и не было между ними этого вырывающего душу и разум секса, иногда останавливались под фонарями, чтобы долго целоваться, словно они подростки. Поцелуи не были сладкими, как об этом рассказывали в дорамах, губы Бобби были горькими от сигарет, да и вообще про их отношения вряд ли когда-нибудь снимут фильм. Если только документальный, и будет он о том, что они умерли в процессе постельных утех. До дома было несколько кварталов, они шли не торопясь, спешить было некуда. Когда Ханбин вышел на балкон их квартиры с чашкой горячего кофе и в согретой чужим теплом толстовке, небо начало светлеть. Над Сеулом занимался рассвет, а на кухне Дживон готовил скромный завтрак на двоих из того, что нашел в холодильнике. Все было правильно, шло своим чередом. Ханбин накинул на голову капюшон и сделал глоток.