У моего любимого странное чувство юмора

У моего любимого странное чувство юмора. Он может смеяться над вещами, которые другим кажутся глупыми. Может улыбаться, когда это совершенно неуместно, может хихикнуть на чужих похоронах. Он может шутить те шутки, которые понятны только ему, может вести себя глупо, но одновременно делать вид, что так и надо. Может запутаться в собственных ногах, навернуться на ровном месте, свалиться там, где, по идее, упасть невозможно, а после посмеяться над собой вместе со всеми, даже когда в уголках глаз скапливаются слёзы от боли. Он может делать странные вещи и выглядеть при этом совершенно спокойно, может улыбаться так солнечно и ярко, что заставлять окружающих чувствовать неловкость при взгляде на него. Он может петь по утрам на кухне лишь в одном фартуке, готовить просто до смерти вкусно, при этом утверждая, что в кулинарии он полный чайник. Может танцевать под старую, практически забытую всеми музыку, запрокидывая голову, зажмуривая от счастья глаза, и смеясь так, будто лето никогда не кончается. Его зовут Гарри. Я редко использую его имя, потому что он обижается каждый раз, когда я забываю, как он не любит это. И я понимаю его. Для него я особенный, другой, он часто говорит мне это, а я просто улыбаюсь в ответ и тыкаю пальцем в милую ямочку на его щеке. Его зовут Гарри, и мы встречаемся с четырнадцати, точнее, ему тогда было столько, а я был на два года старше. В первый раз я увидел его в школе, на перемене, когда все ученики поразбегались по разным уголкам здания, а Гарри остался стоять посередине коридора, задумчиво разглядывая пространство вокруг себя. Тогда я стоял возле стены вместе со своим другом Стэном, он всё никак не мог замолчать, и что-то рассказывал мне, абсолютно не обращая внимания на то, что я уже давно его не слушал. Мой взгляд приковала большая счастливая улыбка, неожиданно появившаяся на лице Гарри. Я не понимал, что его так обрадовало в тот момент, но невольно продолжал смотреть на него, не в силах оторвать глаз. Когда Стэн вдруг замолчал, я понял, что улыбаюсь почти также широко, как и кудрявый. В тот же день я в первый раз проводил домой этого странного мальчика по имени Гарри. Когда мне грустно, он делает всё, что угодно, дабы вызвать улыбку на моем лице. Он может творить какие-то невообразимые вещи: испачкаться в своем любимом клубничном джеме, рисуя им кошачьи усы и нос на своем лице, выпотрошить пуховую подушку, со звонким смехом обсыпая меня исскуственным пушистым снегом, катать меня на своей спине, пока не устанет, и смеясь не упадет на мягкий ковер, устраивая меня на своей широкой груди. Гарри может по тысячу раз в день повторять то, как сильно он меня любит, и я ему верю, что мне ещё остается делать? Я хочу ответить ему тем же, но понимаю, что этого никогда не произойдет. Но он знает о том, что я люблю его. Ему не нужно слышать, как я произношу это. Он просто чувствует. И Гарри плевать на тот факт, что он никогда не слышал моего голоса. Да и вряд ли услышит. Он просто принял меня таким, какой я есть.