Placebo

      На улице так холодно и как-то совсем безнадежно. Тонкая толстовка продувается ночным ветром насквозь. Пальцев не чувствую, и губы трясутся. С крыши общаги пялиться на сумеречные пейзажи как-то по-особенному душевно. Чуть не выронил зажигалку, пока силился зажечь, словно не своими руками, сигарету. Короткое пламя отсвечивает на лицо, еле заметно грея побледневшие от холода щеки. Новый порыв ветра. Мурашки прошибают. Вроде холодно, что аж зубы стучат, а вроде и не чувствую ничего совсем…       Вдох. Сигарета противно тлеет в оледеневших пальцах. Еще несколько затяжек. Никотин бьет по голове. Сознание мутнеет.       Устало облокачиваясь на холодные перила, чувствую, как голова начинает кружиться. Курить - дурацкая привычка. И откуда она только взялась?       Снова затягиваюсь, картина перед глазами начинает плыть. Странное чувство накатывает. Тело какое-то пустое и вовсе не от мира сего. Голова отключается, и уши заполняются гулким шумом. Но это не тот гомон, что раскинулся у меня под ногами вместе с пёстрыми фонарями ночного Сеула. Не гул машин и болтовня прохожих, нет. Что-то другое, будто бы иду ко дну, а в уши вода заливается. И сейчас я именно на той глубине, с которой уже не выплывают.       Еще затяжка. К горлу подкатывает лёгкая тошнота. Пожалуй, эти сигареты слишком крепкие для меня. Вдыхаю дым еще пару раз, ощущая, как лёгкие свинцом наливаются, съеживаются, сворачиваются. Тело расслабленно, руки плетьми висят, чувствую, как слабеют лодыжки - ноги тоже, кажется, скоро откажутся держать меня.       Пожалуй, пора завершать свою ночную вылазку. Затушив сигарету о подошву кроссовок, вяло плетусь к выходу со смотровой площадки и волочусь по общежитию, собирая плечами все дверные проёмы. Ступени под ногами не осязаются совсем, а дверная ручка, наоборот, кажется непосильным двухсоткилограммовым рычагом.       Он снова станет ругаться и ворчать, что все пальцы сигаретами пропахли, что снова легко оделся и попёрся какого-то черта на крышу, что за здоровьем не слежу и прочее, прочее. При этом будет кривить своё детское лицо, пытаясь казаться рассерженным и серьезным. Обожаю, когда он так делает. Немного нелепо. Клянусь, ради этого я готов стоять зимой под открытым небом ночью целый час в одной только пижаме, лишь бы потом послушать очередную порцию несуразных выговоров и обессиленных вздохов. А потом получить самолично сделанную им громадную чашку горяченного какао, печенье и плед. Забота Джинхвана бесценна.       Стою под дверью, вяло сжав ручку, и представляю, что же он скажет на этот раз. Он наверняка уже ждёт меня с другой стороны, скрестив руки на груди. Сердитый и суровый… В коровьих пижамных штанах.       Размякшим пальцам с трудом даётся поворот открывающего механизма. Я разочарован. Моя комната пуста.       Кровать и одеяло радушно принимают меня в свои объятия. На часах 4:06. Переведя тело в горизонтальное состояние, я будто бы окончательно впал в кому: просто пялился в потолок бесцельно, осознавая, что без Джинхвана моя кровать ничуть не теплее металлических ограждений на крыше.       Мой личный Джинхван с эффектом плацебо. Моя персональная таблетка от всех болезней. «Принимать бесконечное количество раз в день. Побочные эффекты: вызывает сильнейшее привыкание». Но этому я, кажется, только рад. Джинхван всегда знает, от чего именно меня нужно лечить, хоть, может, и сам об этом не подозревает. Как кот ложится на больное место, так и одно присутствие мини-хёна реанимирует меня полностью и морально, и физически. Удивительно.       Я сам не понимаю, как до такого докатился. И посему сейчас лежу, пытаясь найти смысл мироздания в непроницаемом мраке ночи и развевающихся лёгких занавесках. Без Джинхвана получается плохо. Ворочаюсь, кутаюсь в одеяло, пытаюсь уснуть. Без него всё не то, всё не так.       Моя коматоза, усугублённая недосыпом и пульсирующей головной болью, продолжается около получаса, если не больше. А я все по-прежнему впериваюсь в потолок, даже не замечая, как еле слышно кряхтит дверная ручка, и босые ноги шлепают по холодному полу. Осторожно и медленно. - Снова на крышу ходил? – тихий голос мягко окутывает слух, не спрашивая, а больше утверждая. Привычно. Ожидаемо.       Комната вмиг перестаёт быть совершенно пустой. Я вновь несказанно рад, когда одеяло как-то слишком громко шуршит и раздражает чуткий слух, а у меня под боком оказывается чужое теплое тело. На его вопросы я сохраняю гробовое молчание. А говорить и не требуется, он и так все знает. Ответ застыл на потрескавшейся холодной сухой коже рук и покрасневших казанках.       Молча и неспешно переворачиваюсь на бок, сминая Джинхвана в объятьях. Он бубнит что-то про то, что я задолбал курить и что все пальцы вновь пропахли, сопит куда-то в грудину, а я лишь тяну его к себе теснее. Он противится показательно, фыркает, но всё равно устраивает голову удобнее и путает свои пальцы с моими.       Ощущаю, как на собственной коже отпечатывается каждый его вдох и выдох, мягкость подушечек тёплых пальцев. Чувствую, как кончики ресниц невесомо щекочут шею, когда Джинхван устало прикрывает глаза. Мурашки.       Тягучая теплота в животе и груди жарко клокочет и обвивает горло металлическим прутом. Чувства бурлят на уровни трахеи. Даже если бы я и очень сильно захотел, я бы всё равно не смог высказать словами Джинхвану все, что на душе сейчас. Просто потому, что таких слов пока ещё не придумали.       Сгребаю обеими руками старшего. Тот отстраняется слегка и пытается в полумраке сфокусировать взгляд на моих глазах. Зачем смотреть мне в душу? Все равно ничего не найдешь же. По его выражению лица можно сказать, что он пытается изобразить недовольство. Укоризна даётся ему плохо, честно могу сказать. Ибо сколько бы раз он ни пытался отчитывать меня, в итоге всё всегда заканчивалось смятыми простынями, выгибающимся Джинхваном и закрытыми дверьми.       В словно бы извиняющийся поцелуй вкладываю всё, что хотел бы выразить теми самыми «не придуманными еще» словами; все то, что сейчас бурлит где-то слева в груди, что заставляет внутри всё сворачиваться чёрными дырами и взрываться сверхновой.       Губы Джинхвана горячие, мягкие и, пожалуй, слишком манящие. Просто созданы вот для таких поцелуев: медленных, мокрых и пошлых – чтобы заставить мини-хёна забыть всю напускную злость.       Джинхван упирается руками в грудь, пытается оттолкнуть, но усилия для этого прикладывает практически нулевые. Глаза пьяные, губы настойчивые, пальцы не слушаются… И кого ты пытаешься обмануть? Смысл существования и моя слабость в одном флаконе.       И этой слабости я рад поддаваться каждый раз, когда Джинхван вот так близко, когда ластится, тихо стонет в глубокие мокрые поцелуи и льнёт всем телом.       Дыхание вдруг становится слишком частым. То ли оттого, что в комнате в одну секунду стало слишком жарко, даже с приоткрытым окном, то ли от собственных не слушающихся рук, что уже своевольно лезут под толстовку старшего.       Теперь я могу физически ощутить всю хрупкость моей личной Вселенной. Провести сухими грубоватыми пальцами по молочной коже, потрогать выступающие худощавые рёбра, упиваться нежностью, запомнить губами каждую родинку и собственнически оставить пару красно-фиолетовых «созвездий» на острых ключицах, вырывая из припухших губ судорожные вздохи.       Поцелуи скользят по бледной шее. Джинхван уже буквально задыхается, самопроизвольно вскидывая голову кверху. И плевать на засосы и отметины. Если что - возьмет мой свитер.       Температура между телами взлетает до максимума за доли секунды. Кожа влажная и липкая. Пальцы словно не мои, а развязать шнурки на домашних штанах – непосильный труд.       Джинхван неожиданно очень узкий. Слишком тесный и горячий. Слишком желанный и хрупкий. А ещё очень развратно-громкий, когда дома нет никого, и совсем соблазнительно-тихий, если приходит ко мне ночью. Видимо, он специально меня выводит, когда трясущейся ладонью зажимает рот и стонет высоко, заставляя меня с ума сходить от ноющей боли в паху и самого выгибаться от возбуждения.       Чертов Ким Джинхван, который всем своим видом провоцирует взять его быстро, без остатка и полностью, но при этом доверительно хватается за шею и запрокидывает голову, что мозг сам невольно взрывается, уступая место инстинктам.       И будь ты проклят, Ким Джинхван за твои стоны, за твои губы, обжигающие и терпкие на вкус. Будь проклят за то, что стонешь громче положенного, выгибаешься так развратно, смотришь прямо в глаза и кончаешь мне в ладонь. Гори в аду за свои рваные хрипы и за то, как с каждым толчком становится труднее входить в горячую плоть. А еще за то, что заставляешь меня каждый раз терять ощущение пространства вокруг и кончать с кучей сдавленных стонов и невысказанных ругательств, когда сил терпеть больше нет. Когда тугим узлом заплетается низ живота, а пальцы на ногах сводит судорогой.       И теперь, еле умещаясь вдвоём на узкой кровати, Джинхван жмется теснее, весь взъерошенный и липкий от пота, лениво смакуя мои губы. Прижать к себе. Укрыть тяжелым одеялом. Не отпускать. Веки тяжело опускаются.       У нас есть всего пара часов на сон. Всего жалкая пара часов, чтобы побыть вместе перед тем, как будильник противно ударит по ушам и Джинхвану снова придется плестись в свою комнату. Наш маленький секрет длиною в жизнь.       А наутро я снова встану раньше всех и, спотыкаясь обо все подряд, доплетусь до кухни. Там на столе будет стоять кружка почти остывшего какао, тарелка с печеньем и тепло чужих тонких пальцев на краях стеклянной миски.