Жертвоприношение

В храме почти всегда царила непроглядная тьма. Даже светильники, которые вносили сюда на время ритуала, не разгоняли темноту, а только оттесняли ее в дальние углы. Впрочем, даже этого тусклого света было достаточно, чтобы дать понять богу: его ждут. И бог обычно не заставлял себя ждать, что было хорошо известно старшему жрецу, заканчивавшему сейчас подготовку к обряду. Младшему жрецу, который сегодня в первый раз стоял на коленях на жертвенном камне, это только предстояло узнать. Тяжелые металлические кольца надежно удерживали его запястья и щиколотки на случай, если мужество вдруг откажет ему, но юноша находился здесь по доброй воле, жрец и одновременно бескровная жертва. Низкий потолок святилища угрожающе нависал, грозясь раздавить в лепешку жалких смертных. На стенах, оживленные резцом ваятеля, фигуры людей и богов изгибались в извечном танце жизни и смерти, муки и наслаждения. Каменные плиты холодили босые ступни старшего жреца, белая льняная повязка-схенти не стесняла движений. Широкое, в семь рядов ожерелье из священных скарабеев воротником лежало на плечах и груди мужчины, лицо его скрывала маска с изображением Хепри, бога-скарабея. Тонкое смуглое тело на жертвенном камне блестело, щедро смазанное благовонным маслом снаружи и изнутри. Гладкую безволосую грудь юноши украшали два скарабея, крепко впившиеся в соски. Налитый кровью член дернулся, когда темную головку обхватили мохнатые лапки третьего жука. Еще два, повинуясь руке старшего жреца, живыми зажимами повисли на мошонке. Юноша вскрикнул – боль, хоть и ожидаемая, все равно была неожиданной. Старший жрец удовлетворенно оглядел дело своих рук – все готово, можно начинать. Он зажег третий светильник и поместил его у длинной широкой щели в полу, прямо напротив жертвенника. Где-то там, за толстыми каменными стенами, невидимое отсюда, солнце сейчас посылало обитателям Та-Кемет свои первые лучи. И солнечный бог Хепри, каждое утро возрождающийся из собственного праха и испражнений, выбирался на свет вместе с ним. Тихий скребущий шорох и сухое пощелкивание были знакомы старшему жрецу до дрожи. Ближе, ближе… Младший жрец был прикован задом к щели, но, обернувшись через плечо, он мог с содроганием видеть, как бог выбирается наружу, как сгибаются, ухватываясь за каменные выступы, его многосуставчатые ноги, как блестят в полумраке огромные, ничего не выражающие жучиные глаза. Он забился в ужасе, но оковы держали крепко, а потом на его плечах и талии сомкнулось черное, жесткое, цепкое, и биться стало бесполезно. Таким же жестким было то, что вонзилось в него, глубоко проникая в мягкие, влажные, скользкие от смазки внутренности. Было больно, но масло смягчило вторжение, а затем бог внутри него начал двигаться, и, как будто получив неслышный приказ, в такт ему задвигались его маленькие копии, висящие на теле юного жреца. Это тоже было больно – и одновременно так хорошо, что жрец ахнул, подаваясь назад, вжимая нежные ягодицы в холодный царапающий хитин. Его плоть горела, будто тысячи скарабеев самых разных размеров внедрились под кожу и теперь скребут своими крошечными лапками, пытаясь выбраться наружу… Еще несколько мучительных движений внутри, и он ощутил, как нутро заполняется густым, едким и липким. Челюсти бога сжались на смуглом плече – несильно, как бы ставя последнюю точку в ритуале – и одновременно с тем сжали свои крошечные челюсти его подобия, и юный жрец наконец забился в судорогах, а крик его, многократно отразившись, умер в каменных стенах древнего храма. Обмякший на жертвеннике, юноша уже не чувствовал, как выскользнуло из него орудие бога, не слышал, как тот, шелестя и поскрипывая, уползает в темную щель до следующего ритуала. Он очнулся, лишь когда старший жрец окатил его тепловатой водой, смывая заодно потеки страсти. Оковы были разомкнуты, и, опираясь на руку старшего, юноша поднялся и побрел к выходу из храма. Он переставлял ноги медленно и осторожно. Внутри жгло, но старший жрец уверял, что это скоро пройдет. Куда сильнее была ноющая боль в тех местах, где, вцепившись намертво, висели скарабеи, но с этим ничего нельзя было поделать. Отрывать их сейчас значило лишь повредить себе еще больше, а через день-два священные подобия бога умрут сами. Тогда их можно будет снять и нанизать на вощеную нить, и начало жреческому ожерелью будет положено… а с каждым следующим ритуалом оно будет все удлиняться и удлиняться.