I need you

Черный Ральф не спеша заваривает чай, пока его гость думает над очередным ходом. Наконец длинные пальцы Стервятника, на секунду задержавшись в воздухе, подхватывают ладью и опускают ее на новую клетку. — Вот я сейчас ее сожру… - Птица, улыбнувшись, подталкивает в его сторону тарелку с крекерами, и Ральф смеется, — …и ты останешься без важной фигуры почти в самом начале партии. Пару недель назад Стервятник попросил Ральфа научить его играть в шахматы. Пришлось выудить на божий свет старую коробку, оставшуюся с незапамятных времен, когда он последний раз играл с Лосем. Учеником Птица оказался способным, и единственная тонкость, которую он еще не освоил — это думать на несколько шагов вперед противника. Ральф наблюдал за его лицом, склонив голову. Ему нравилось смотреть, как Стервятник сосредоточенно изучает доску, покусывая ноготь на безымянном пальце, и в раздумье покачивает резной трубкой кальяна. — В самом начале?.. — робко приподнимает брови Стервятник. — Некоторые партии ведутся несколько дней, пока игроки просчитывают все варианты наперед… — и Ральф снова пускается в объяснения стратегического планирования. После возвращения Ральфа они часто беседовали, сталкиваясь во дворе или в коридорах — по большей части о том, как обстоят дела в стане учащихся. Несколько раз Ральфу приходилось специально искать Стервятника, когда дело касалось третьей группы, и в какой-то момент он просто начал приглашать его в гости. Позже Стервятник стал приходить сам, по вечерам, церемонно предупреждая накануне о своем визите. Через какое-то время Ральф замечает, что их встречи действуют на него расслабляюще. Словно какой-то дурман исходит от слов Птицы, или от его кальяна, который тот часто притаскивает с собой. Подведенные веки его всегда полуопущены, а голос течет ровно и размеренно, так что речь Стервятника всегда вкрадчивая и едва не убаюкивающая. Иногда они засиживаются и вовсе допоздна, но Ральф каждый раз неизменно выпинывает гостя перед тем, как учащимся уже теоретически запрещается бродить по коридорам. — Ладно, уже поздно, иди к себе. Это я оставлю как есть. Передохнём… А в следующий раз можешь принести карты. — Игральные? — уточняет Стервятник. — А какие есть? — удивляется Ральф, склоняясь к заварнику. — Гадальные, — поясняет Птица, – обычная колода и таро. А еще Табаки как-то научил меня гадать по руке. Хотите?.. — Стервятник тонко улыбается, сверкая желтыми глазами из-под ресниц. Птица протягивает руку, сверкнув длинными разрисованными ногтями, и Ральф, с усмешкой пожав плечами, вкладывает свою ладонь в его тонкие пальцы. Отложив чубук, Стервятник поднимается с дивана и подходит ближе к свету настольной лампы, освещающей комнату. Он поворачивает ладонь Ральфа в разные стороны, чтобы лучше рассмотреть рисунок линий, и начинает рассказывать. — Я прочту несколько пересечений из прошлого, а вы скажите, если я ошибусь, — предупреждает он. Но Ральф не останавливает. Птица на удивление точен, хотя он не привык верить в такие вещи. Заслушавшись, он не замечает, как Стервятник опускается ему на колени, словно вся его чувствительность сосредоточилась там, где прохладная узкая ладонь слегка поглаживает его кисть, не спеша перебирая пальцы. Он приходит в себя только в тот момент, когда Птица замолкает и устремляет на него янтарный взгляд. В тишине Ральф поднимает глаза, и Стервятник умопомрачительно улыбается ему. Когда он так смотрит, Ральфу кажется, что он начинает тонуть в этих глазах. Он видит только улыбку Стервятника. Всего в нескольких дюймах от своего лица. — Интересно? – раздается его тихий, чуть хриплый голос, и Ральф заставляет себя вернуться в реальность. — Очень. Вообще-то я тебя давно выгнал. — Меня нет, — тут же заверяет его Стервятник. Пока он надевает плащ, Ральф отходит поставить доску на письменный стол. Он не успевает обернуться за метнувшейся в уголке глаза тенью, и узкие ладони проходятся по его предплечьям, когда Стервятник обнимает его, на мгновение прижавшись к спине. Чуть слышный прерывистый вздох обжигает плечо Ральфа, и уже в следующую секунду все исчезает, как наваждение – и, обернувшись, он лишь едва успевает заметить, как закрывается дверь. Стервятник испаряется бесшумно и моментально, не увидев его хищной собственнической усмешки. * * * — Стервятник… ты веришь, что я тебе друг и не стал бы лезть в твою личную жизнь, не будучи уверенным, что это только ради твоего блага? — издалека начинает Сфинкс, когда Птица ненадолго заваливается погостить в четвертую. Кроме них и Македонского больше никого нет. — Конечно, Сфинкс, душа моя, ты настолько бескорыстен в своих устремлениях, что меня тревожит твоя дальнейшая судьба, — улыбается ему Стервятник, закуривая самокрутку. — Чудненько. В таком случае я, как бескорыстный друг, рекомендую тебе не заигрывать с Ральфом так откровенно. Логи разносят о вас уже чересчур неприличные слухи, а это со временем станет не смешно. Для вас обоих. — А-а-а-а, та перештань, — отмахивается Стервятник, зажав в зубах сигарету, — ну што такого оригинального и пжавдоподобного могут нашошинять Бандерлоги?.. — Ни много ни мало страстный роман с порновставками. Стервятник давится дымом и, пытаясь прокашляться, падает с кровати. — Что вообще их навело на такую ересь?? – хрипит он, поднимая глаза на Сфинкса. — Морда твоя мечтательная, – обрубает тот. Птица с недоверием косится на него. — Стервятник, – терпеливо начинает Сфинкс, склонившись к нему, — ты таскаешься за ним по пятам, как нимфетка, ходишь в гости вечерами за просто так, и вы уже чуть ли не пьете вместе. Как ты думаешь, могут Логи раз в жизни позволить себе реалистичный слух? Стервятник молча опускается обратно на кровать, не сводя со Сфинкса желтых глаз. — Если бы я знал, что никакие внушения на тебя не подействуют, я пошел бы к Ральфу. Но я знаю, что ты не идиот. Стервятник вспоминает свой разговор со Сфинксом, сидя на своей стремянке и глядя в окно на темный двор. Проворочавшись без сна несколько часов, он проводит там остаток ночи в компании сигарет и невеселых раздумий. К несчастью, он точно знает, что Сфинкс не только честен — он никогда бы не вмешался в чужой идиотизм, не будь от него реальной угрозы, — но и прав. А до кучи – знает, о чем говорит: ему и Слепому уже много через что пришлось пройти, чтобы сохранить отношения. Легко сказать «отстань от Ральфа». Если бы Стервятник сам до конца понимал, зачем без конца ищет его общества, он выбрал бы более эффективный путь достижения цели, чем бессмысленная многодневная осада. Казалось бы, что может быть очевиднее зашкаливающих гормонов? Что еще может быть нужно ему от Ральфа, когда от одного его голоса у Стервятника начинает кружиться голова, а желание прикоснуться к нему становится настолько сильным, что покалывает кончики пальцев. Но успешный самообман никогда не был сильной стороной Птицы. Оказаться с ним в одной постели — задача нетрудная, предрассудками Ральф не страдает. Но что потом? Он вовсе не был уверен, что за расположением, которое проявляет к нему Ральф, стоит нечто большее. И стоило ему только подумать о том, что отношение к нему Ральфа может исчерпываться сексуальным влечением, - как мысль эта немедленно вызывала в нем необоримый приступ тошноты. А уж какими последствиями грозила Ральфу — да и самому Стервятнику — их связь, гадать особенно не приходилось. Шила в мешке не утаишь. Потому до сих пор он всеми силами старался не думать об этом и действовал по наитию. Просто стремясь быть рядом. Как можно чаще, как можно дольше и как можно ближе, не предпринимая никаких шагов навстречу опасной черте. Стервятник не мог просто потерять все крохи его внимания и тепла из-за одного неосторожного движения. Ты ублюдок, Сфинкс… Я жил себе спокойно, руководствуясь одним этим инстинктом, и тут приходишь ты — и парой фраз заставляешь меня без конца думать о том, как сильно я хочу, чтобы он любил меня… Что ж, зато теперь у меня, по крайней мере, есть четкая определенность... * * * Ральф сразу понимает, когда его свидания с Птицей начинают порождать нездоровые сплетни. Первым тревожным сигналом стали нравоучительные проповеди Душеньки. Начала она, надо отдать ей должное, издалека: с нелегкой судьбы женщин и молодых девушек в пропитанном шовинизмом и дискриминацией развращенном обществе. Увлеклась этим на три подхода, но быстро опомнилась и плавно перешла к проблеме гомосексуализма. К тому моменту Р Первый начал уже потихоньку просекать скрытый смысл этих внушений и про себя покатывался со смеху. Но когда однажды Душенька, наконец, решительно приступила к совращению малолетних, Ральф настолько обалдел, что чуть не ляпнул: «Вообще-то, восемнадцать ему уже есть». Тогда он не особенно забеспокоился. Душенька была страстным любителем всех поучать, а ее слабо толерантную натуру легко могли смутить куртизанские манеры Стервятника. Даже у самого Ральфа не повернулся бы язык назвать его поведение невинным. Искусство флирта этот малолетний обольститель освоил на высшем уровне. Чего стоило одно только его курение. Стервятник притаскивал с собой свой кальян несколько раз, и после таких посиделок у Ральфа едва пар из ушей не валил. Ему в жизни бы не пришло в голову, что вообще возможно так сексуально брать в рот чертову трубку! В минуты, когда Птица не спеша вдыхал густой дым, полулежа на его диване, Ральфу приходилось собирать все свое стальное самообладание, чтобы не таращиться на его губы, как наивная школьница. Так что Душеньку можно было понять. Ральф вообще подозревал, что это с ее легкой подачи по Дому регулярно прокатывались крестовые походы во славу целомудрия. В эти периоды Душенькиных моральных обострений старшеклассниц, бывавших в мужском крыле, поминутно проверяли то на венерические заболевания, то на беременность. Видеться слишком часто запрещалось, посещать мужские спальни – запрещалось, возвращаться слишком поздно – запрещалось всем и всегда, но отбой начинал курироваться в еще более казарменном режиме. Прижать уши и залечь на дно приходилось многим: Габи ходила вздорная и скандалила чуть что, Спица с Лэри и Кукла с Красавицей тайком встречались по вечерам во дворе, по очереди выставляя на страже Бандерлогов, а хмурые Сфинкс и Слепой, не обменявшись ни словом, старательно рассаживались как можно дальше в столовой и на уроках. Будучи не особенно авторитетной даже среди девушек, на парней Душенька давить не отваживалась, - но зато время от времени баловалась показательным выносом мозга, который по ее наущению Акула устраивал вожакам при полном собрании воспитателей. Толку от них было чуть, ибо доставалось в основном Рыжему, Слепой где-то витал, а Птица стремительно терял свою безукоризненную вежливость. На одном из таких заседаний, когда на пятнадцатый раз препарировалась деятельность Крысиного вожака, вконец затраханный Стервятник внезапно ляпнул: — Я не знаю, что вам так резко в голову ебнуло, но ему вообще медаль полагается за то, что он их там хоть какими-то контрацептивами снабжает. Демонстративно конфисковывать их не обязательно — если вам самой не хватает, можно просто попросить. С тех пор Душенька точила на него зуб, но Стервятник всем любопытствующим повадился рассказывать, что она просто завидует его макияжу. Посмеяться бы и забыть, но следующим номером на арену вышел куда более мощный генератор сплетен. ~* * *~ Я отправляюсь искать Стервятника после того, как от него нет ни слуху ни духу несколько дней. Внезапная перемена бросается в глаза тем сильнее, чем активнее по Дому циркулируют слухи о нас. Не то чтобы обстановка по этому поводу как-то удручающе накалялась и грозила неминуемым аутодафе — преподавательский состав и не такие сплетни слыхивал, — но я все равно не мог избавиться от чувства вины. Мне приходилось силком встряхивать себя и напоминать, что «эй! вообще-то ни слова правды в этих слухах нет!», — пока однажды это не заставило меня задуматься о том, почему, собственно?.. За последнее время, что мы встречаемся, я прекрасно отдавал себе отчет в своих действиях, как и в том, какого хера вообще все это себе позволяю. Но почему я остановился на этой грани? Удерживали меня какие-то опасения, или учительская ответственность, или забота о, прости господи, психическом здоровье Стервятника, или уважение его права решать, как ему действовать?.. Тогда я понял, что мог бы рассуждать о долге воспитателя и безусловном праве каждого самостоятельно выбирать свою сексуальную жизнь — да сколько душе угодно. Но как только в один прекрасный момент я осознал, что с удовольствием оттрахал бы этого парня на первой попавшейся горизонтальной поверхности, наплевав на всякий там выбор, все мои представления о невинности собственных мотивов мгновенно улетучились. Приходилось признать, что нам просто нравится играть друг с другом. И вот это уже отчетливо походило на самый настоящий роман. Так что же заставило моего беззастенчивого Стервятника так резко испариться?.. В конце концов, мало ли, может, с ним вообще что-то случилось… Решив изловить и расспросить кого-нибудь из старшеклассников, если поиски не принесут результата, я влезаю на крышу. * Стервятник как ни в чем не бывало валяется на животе, расстелив плащ, и читает. Рядом дымится кальян, и Птица болтает ногами в воздухе в такт какому-то напеву у себя в голове. Присаживаюсь на выступ у антенны рядом с ним, подтянув колено к груди. — Чем занят? — Ответственным делом: веду себя, как идиот, — немедленно отзывается он. Не отрываясь от текста, предлагает мне трубку. Вдыхаю черничный дым и склоняюсь над книгой. Екклезиаст. — Так вот куда она пропала из библиотеки… — Вообще-то она уже много через кого перекочевала, — обижается Стервятник и переворачивается на спину. Приподнявшись на локтях, он запрокидывает голову, подставив лицо сырому апрельскому ветру. Я курю, Стервятник молчит. Отстраненно восхищаюсь, как долго мы вообще можем вместе молчать. Он рассматривает мои рваные джинсы, я разглядываю его расстегнутую рубашку, оттеняющую цветом сажи его бледную кожу. Иногда мне очень хочется сделать ему какую-нибудь татуировку. Ему бы дико подошел какой-нибудь угловатый ветвистый узор на груди. Или на плече, через шею. Когда я озвучиваю это предложение, Стервятник смеется и рассказывает, как с теми же пожеланиями его когда-то осаждал Рыжий. Мои слова прозвучали до неприличия интимно, и Стервятник говорит, пока неловкость не выветривается со смехом и дымом. Что ж, значит не у меня одного такие неоднозначные эстетические вкусы. Он садится, по-турецки скрестив ноги, и откидывает волосы с лица, скрывая янтарный блеск глаз под полуопущенными ресницами; поза его становится более расслабленной, и кончики пальцев с длинными разрисованными ногтями бессознательно поглаживают ключицы, сминая ворот рубашки. Он, не скрываясь, нежится под моим взглядом, и я силком заставляю себя прекратить так пристально разглядывать его тело. Перед звонком на ужин Стервятник поднимается на ноги, подхватив плащ и книгу. — Оставить? — кивает на кальян. — Да, — отзываюсь я после секундного раздумья, — я позже тебе занесу. Я снова затягиваюсь; поднимаю голову, когда он подходит и склоняется ко мне. Прикрыв глаза, выдыхаю густой горьковатый дым в его плотно прижавшиеся к моим губы. * * * Руки у Стервятника дрожат, и с пожарной лестницы, ведущей во двор, он побоялся неживописно грохнуться. Поэтому путь до столовой выбирает через чердак. Опустевший второй этаж он пробегает со всех ног, наплевав на боль. В голове проясняется, Птица абсолютно спокоен, ему просто нужно куда-то выплеснуть этот электрический заряд. Первоначальный шок поутих, и его больше не разрывают сдерживаемые вопли «чтоэтоблятьтакоебыло?!». Перед столовой он приводит лицо в порядок, скрывая лихорадочно блестящие глаза за полями шляпы, и переходит на расслабленный шаг. О своей выходке Стервятник не жалеет — он поступил хоть и импульсивно, но полностью осознавая себя и свои действия. Он в легкой истерике от собственной смелости, но глупыми трусливыми вопросами из разряда «о боже, и что теперь?» мучиться не намерен. Собственно, он глубоко сомневается, что сам Черный Ральф ими мучается. В проходе между столами, запутавшись в младшеклассниках, он чуть не налетает на угодившего в ту же пробку Табаки. Пока он, фонтанируя идеями избавления Дома от перенаселения малолетками, предлагает Птице один за другим основать фонд по сбору ненужных друзей, фабрику и дом терпимости, тот молча латает свое самообладание. — …да что такое, Стервятник? На тебе лица нет, — наконец удивляется Шакал. — Что, никакого? — отстраненно на автомате переспрашивает Большая Птица, даже не пытаясь сфокусировать взгляд и повернуть к нему голову. Проницательный гаденыш Табаки всегда отличит мастерски отыгранную морду кирпичом от искренне флегматичной мины. В столовую под конвоем Душеньки входит Ральф и широким шагом проходит к учительскому столу, пытаясь оторваться от преследования. Душенька с энтузиазмом наваливает ему про что-то, «переходящее все границы». Стервятник мельком кидает на него взгляд и облизывает губы, не успев вовремя сдержаться. Шакал, как назло, перехватывает его взгляд и иронично вскидывает брови. Пока он не успел высказать все, что о нем думает, Птица храбро сбегает на свое место. * * * Среди ночи Черного Ральфа будит оживленное шебуршение и голоса под дверью. Кто-то несколько раз стучится, но не уходит и не заглядывает. С трудом поднявшись с постели и нацепив джинсы, Ральф в накинутой на плечи рубашке отправляется выяснять, че за нафиг. За дверью обнаруживается группа возбужденно переругивающихся Бандерлогов. — Вы тут все попадали, что ли? – вопрошает Ральф, наплевав на педагогический такт. Оробевшие Логи сбиваются в кучку. Наконец Лэри как самый смелый нерешительно подает голос: — А… а Стервятник не у вас? Заспанный Ральф с нажимом проводит пальцами по бровям. — Конечно. Полкабинета Стервятниками усыпано!.. В смысле?? — он вдруг соображает, в чем суть вопроса. — Ну-у-у-у… Его нет нигде… И-и-и мы подумали, что мало ли… он часто у вас по вечерам бывает, и вообще… — неопределенно завершает он, сдувшись. За свеженьким материалом для сплетен детки явились… Понятно. Все веселее и веселее… Пока Р Первый хмуро окидывает их скептическим взглядом, соображая, с хуя ли Птица понадобился им среди ночи и где его в самом деле носит в такое время, из-за угла появляется насвистывающий Стервятник с охапкой высушенных цветов. Когда внимание его привлекает нездоровое шевеление, он поворачивается, и на лице его отражается весь спектр нецензурных эмоций по поводу стада Логов, пасущихся под дверью Черного Ральфа. — Это что еще такое? — недовольно рычит Птица. — Ну-ка быстро к ноге! – командует он, указывая острым когтем в пол рядом с собой. Птицелоги прижимают уши, и вся стая стремительно рассасывается, но, проходя мимо вожака, Конь небрежно бросает ему: — Да ладно тебе, мы просто тебя искали! Приходим за травой — тебя нет… Ну, мы и подумали — вдруг ты уже и заночевал у него! Стервятник делает в его сторону притворный выпад, грохнув тяжелым ботинком об пол, — и Логов сдувает ветром. — Будет вам трава, сплетники!.. Бабы базарные… Одуванчиков насушу и в уши вставлю! — ворчит Стервятник, поднимая с пола несколько стебельков табака. Снова оглянувшись вслед Логам, он подходит к Ральфу. Тот стоит, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки. — У нас проблемы? – отстраненно интересуется Птица, без сомнения, представляя себе, чем могут грозить воспитателю даже самые неправдоподобные слухи о подобных отношениях с учениками. Об их встречах и без того знали многие… Но говорят Логи — говорит весь Дом. Ральф качает головой. — С этим вашим новым законом одни проблемы — все норовят кругом усмотреть что-нибудь неприличное… Пока меня не пришли арестовывать — это так, мелкие неприятности. — Не хотелось бы доводить до этого, — тонко, одними губами, улыбается Стервятник и, вручив Ральфу небольшой букетик табака, отправляется в Гнездо. Ральф понимает, что больше он не придет. — Стой. Стервятник едва успевает обернуться, когда Ральф стремительно подходит, секунду всматривается в его глаза и, обхватив за плечи, начинает целовать сухие искусанные губы Птицы. Трава рассыпается по полу, и руки Стервятника обвивают его плечи. Со слабым судорожным вздохом он отвечает на поцелуй, жадно лаская его рот губами и языком. Узкая ладонь ложится на шею, притягивая ближе. Сильные руки Ральфа поднимают его над полом, и в следующую секунду Стервятник чувствует холод стены за спиной. Горячая ладонь зарывается ему в волосы на затылке, защищая от удара. Не открывая глаз, он порывисто гладит ладонями спину Ральфа. Они целуются торопливо и страстно, до головокружения, позабыв о том, где находятся, и сплетясь так тесно, что уже не отличить, чье судорожное прерывистое дыхание рвется с губ. Наконец Ральф отстраняется от Стервятника, долго заглядывает ему в глаза и, проведя ладонью по щеке на прощание, уходит к себе в комнату. ~* * *~ С того вечера Стервятник красноречиво не показывается мне на глаза почти две недели. «Не хотелось бы доводить до этого»… Похоже, его и вправду тревожит такая возможность. Лишившись общения со Стервятником, я через какое-то время внезапно понимаю, что мир как-то заметно потускнел. Мне, черт возьми, без него скучно. Буквально через несколько дней мне уже настолько не хватает его общества, что мысль эта не оставляет меня практически ни на минуту. Я перестаю думать о нем разве что во время собраний и планерок — слава богу, вид моих коллег и пространные речи директора лихо сбивают с лирического настроя. В конце концов, такая стратегия Стервятника начинает выводить меня из себя, но то, что нужно срочно что-то предпринять, я четко осознаю после того, как впервые вижу его во сне. На следующий день, перед обедом, я узнаю от Шерифа, что Стервятник снова угодил в Акульи лапы за кого-то из своих птенцов. Подозревая, что иного способа изловить его мне может не представиться, я решаю поприсутствовать и, если понадобится, вмешаться. Когда я вхожу в кабинет директора, Стервятник сидит перед Акулой в старом деревянном кресле, вполоборота и закинув ногу на ногу. Бесстрастный флегматичный тон его голоса резко контрастирует с нервным возмущенным речитативом Акулы. Видно, что аргументы директора, чего бы они ни касались, Птицу не впечатляют, и Акула потихоньку звереет оттого, что они заканчиваются. Увидев меня, он немедленно переходит в новую атаку. — Вот! Расскажи сам своему воспитателю, что случилось, глядя ему в глаза! Стервятник оборачивается ко мне, перекинув локоть за спинку кресла, и закатывает глаза. — Да боже ж мой!.. – устало бросает он. — Вчера вечером Красавица провожал Куклу до женского корпуса. Сегодня утром воспитательницы обнаружили его там же — уж не знаю, дамы ли пригласили его остаться, или он просто заблудился и заснул, — но вот теперь его искренне подозревают во всяческих непотребствах… Я приподнимаю брови и сажусь в соседнее кресло. Понятно: пошли новые жертвы истерических припадков борьбы за девичью честь. — Так… Ну, и? — обращаюсь к Акуле — Что значит «и»?? — едва не вопит он. – Недопустимая вольность! Да мало ли что может позволить себе мальчик в его возрасте! — Кто, Красавица?! — внезапно перебивает его Стервятник, и бесцветный голос его моментально оживляется таким неподдельным изумлением, что мне даже как-то непривычно слышать от него столь яркие эмоции. Лицо Стервятника каждой черточкой источает неотразимый сарказм. — Да это невиннейшее существо. Я вообще сомневаюсь, что он в курсе, откуда дети берутся! Не то что с какой стороны ему «в его возрасте» девушки должны быть интересны. Так что на этот счет можете вообще вздохнуть спокойно! — Птица фыркает и взмахивает рукой в перчатке без пальцев. — Политика отсутствия сексуального воспитания в вашей программе с гарантией порождает таких наивных младенцев, как Красавица. Ну да, и таких прожженных сутенеров, как Смерть… Прикусив язык, я отвожу глаза, чтобы не ляпнуть это вслух, но взгляд мой задерживается на Стервятнике, и я снова понимаю, как соскучился по нему за это время. Он чувствует мой взгляд: я вижу, как он напрягается и старательно выравнивает дыхание, ловя воздух расширенными ноздрями, как не мигая он смотрит в одну точку где-то за плечом директора, словно окаменев, и как нервно скребут спинку кресла его коготки. Я любуюсь его руками, чувствуя себя настоящим извращенцем — от таких когтей впору шарахаться, а не во сне видеть. Я с трудом вспоминаю, где я, и стараюсь подавить плотоядную усмешку. Явный страх потенциальной добычи действует на меня как допинг. Не стоило ему меня целовать. Может быть, зная, что он не хочет меня, я бы и удержался… Теперь мне будет достаточно одного его взгляда, чтобы понять, что он решил — и ему уже не удастся сбежать. Посмотри на меня!.. * — Довольно! Сейчас я приведу воспитательниц, и они тебе расскажут, какие выводы подразумевает подобное поведение, — директор поднялся и, топая, как рассерженный слонопотам, направился к двери. — Следи, чтобы не слинял! — велел он Ральфу. — Конечно, — ответил тот, и Стервятник вздрогнул от странной интонации его голоса. Дверь захлопнулась, шаги директора затихли. Сколько им так придется проторчать — неизвестно. Пока найдет воспитательниц, пока оторвет их от детей, пока вернутся… Он сидел, отвернувшись от Ральфа, стискивая зубы, тщетно пытаясь дышать спокойно. Стервятник не имел привычки стыдиться своих чувств, раскрывшись, и не боялся, что тот узнает о его мыслях, прочтя все в голодном затравленном взгляде, но все равно не мог поднять глаз. Внезапно оказавшись наедине, так трудно было унять собственное тело и воображение, разыгравшееся за две недели тщетных попыток выбросить из головы бредовые картины. Стервятник чувствовал, как его бьет дрожь, разбуженная нежданной близостью. Мысли его путались, и все тело горело, как в лихорадке. Он ни о чем уже не мог думать и хотел только одного — чтобы этот мужчина оттрахал его прямо здесь, хоть на директорском столе. Послав все к черту, он повернулся, встретившись глазами с тяжелым взглядом Ральфа — и ахнуть не успел, как тот в следующую секунду одним движением выдернул его из кресла и, прижав к себе, впился поцелуем в губы. Стервятник застонал и повис у него на шее, торопливо отвечая на поцелуй. Ральф шарил руками по его спине и зарывался пальцами в волосы, лаская языком его рот. Стервятник задыхался от жара, колени его подкашивались, и Ральф опрокинул его на полупустой директорский стол, торопливо расстегивая рубашку, тут же лишившуюся половины пуговиц. Ральф целовал его шею, беззастенчиво оставляя засосы, и гладил горячими ладонями грудь и живот юноши, спускаясь все ниже. Сильные пальцы расстегнули его брюки, стаскивая с бедер, высвобождая напряженную подрагивающую плоть. Стервятник слышал собственное сбивчивое дыхание, все плыло у него перед глазами, и от возбуждения на ресницах то и дело наворачивались слезы. Он почувствовал, как его настойчиво, но бережно начали растягивать смоченные слюной пальцы и постарался расслабить тугие мышцы входа. У него горели губы, кожа словно плавилась, и некогда снять перчатки, а руки уже болят от желания ощутить жар чужого тела. И только кончики пальцев, как на острие иглы, ловят чужую дрожь, а разрисованные когти царапают спину Ральфа, пока исходящий естественной смазкой член входит в жаркое растянутое отверстие. Он судорожно глотал ртом воздух, насаживаясь на каменно твердый член — горячо, и так больно! Но ему ли привыкать к боли? Войдя до конца, Ральф остановился, давая Стервятнику секунду передохнуть и опомниться, но тот был на таком взводе, что не чувствовал уже ничего, кроме жажды плоти, и бессвязным шепотом молил избавить его от этого жгучего напряжения. И Ральф плюнул на выдержку и, подхватив его под бедра, принялся засаживать ему изо всех сил, так, что стол двигался под ними с каждым толчком. Он сам не понимал, какими силами продержался все это время на грани. Стиснув зубы, чтобы не зарычать, он двигался в бешеном темпе, с каждой секундой, как лавину, ощущая приближение финала. Стервятник извивался под ним, перекатывая голову из стороны в сторону, светлые волосы его разметались по столешнице. Он отчаянно кусал губы, и Ральф склонился к нему, накрыв поцелуем, чтобы заглушить жаркие судорожные стоны. Он оторвался от его губ, когда перестало хватать воздуха. Стервятник вскрикнул и зажал себе рот ладонью, когда сильные пальцы мужчины нашли его член, пульсирующий между их раскаленными телами. Словно электрический ток спазмами удовольствия пробежал по каждой клеточке его тела. Всего пара резких движений — и он выгнулся дугой над столом, и закричал, выплескиваясь в руку Ральфа, вцепившись зубами в собственное запястье. Секунда — и Ральф со стоном кончил следом, обессиленно уронив голову ему на плечо. ** Отдышавшись, я осторожно снимаю со стола полубессознательного Стервятника и привожу в порядок нашу одежду. Убедившись, что он может стоять на ногах, принимаюсь собирать рассыпанные ручки и папки перед тем, как вернуться в кресло. Стервятник аккуратно застегивает брюки и, запахнув рубашку, поднимает с пола пуговицы. — Табаки подарю… — усмехается он, подбрасывая черные капельки на ладони. Встрепанный, но довольный, он устраивается у меня на коленях. Мы целуемся, пока в коридоре не раздаются шаги. Стервятник мгновенно отлетает от меня и, поморщившись, опускается на свое место. Склонив голову, он сосредоточенно хмурится и с силой потирает пальцами лоб. — О господи, о чем речь-то шла? В кабинет залетает пышущий праведным гневом Акула и зорко оглядывает нас. — Ага, вправил ему мозги?! Отлично! На секунду меня выкашивает, и я начинаю судорожно припоминать, в каком это таком сверхпедагогичном уставе допускается трахнуть ученика в воспитательных целях, но быстро соображаю, что директора сбил с толку изможденный и потрепанный вид Стервятника. По пятам за Акулой семенят Душенька с Овцой, уже с порога начиная квохтать и причитать о падении нравов. Стервятник прилежно изображает раскаяние за своих птенцов, я безуспешно пытаюсь привести в чувство разошедшихся коллег. Из их лап нам удается вырваться еще минут через сорок, измочаленными и обвешанными угрозами исключения Красавицы. Я провожаю пошатывающегося Стервятника и думаю о том, что не мешало бы его осмотреть. Очевидно, от всего произошедшего у него во всех смыслах голова кругом идет, поэтому самым первым делом его нужно заставить поспать часика полтора-два. Оказавшись в пустом коридоре второго этажа, я подхватываю его на руки и без малейшего сопротивления утаскиваю к себе. *** Заспанный и помятый, Стервятник выбирается из постели Ральфа только к обеду. Из столовой он возвращается вместе с особо любопытными Сфинксом и Табаки, на ходу рассказывая, за каким чертом его носило к Акуле. — …когда Красавицу вызвали к директору, я его отловил и велел тихо сидеть в Гнезде, пока я не выясню, чего они там себе удумали. Осторожно усевшись на общую кровать в четвертой, он закуривает, и тут из-под подушек выкапывается Слепой и начинает выразительно принюхиваться. Он так внимательно исследует носом его волосы и шею, что ревнивого Сфинкса вскоре потихоньку перекашивает. — Что ты там такое подозрительное унюхал, Бледный? — наконец не выдерживает он. — О-о-о-о… Представляешь, — повернув голову в его сторону, Слепой усаживается рядом с Птицей и перекидывает руку ему через плечо, — гуляю я давеча мимо директорского кабинета… Стервятник замирает с сигаретой у рта, уставившись в пространство. — С-с-сука… — А оттуда вопли прямо душераздирающие… — Неправда!.. — Думаю: господи!.. если у них там меры воспитательные сменились так радикально, я должен знать. — Н-ну и… как? — интересуется слегка шокированный Табаки. — Все норм! — удовлетворенно сообщает Слепой, хлопнув Стервятника по груди. — Все столы в Доме я, конечно, не обнюхивал — но запах туалетной воды Ральфа знаю. — Чтоб тебя, Слепой, у меня чуть сердце не выскочило! — Да это мне там чуть плохо не стало. — Нечего топтаться под чужими дверями, когда люди заняты, - нравоучительно отбривает Сфинкс. — Кто ж знал?! Я думал, его там убивают… — Ничего, лапочка, я научу тебя отличать одно от другого. — Я тоже хочу в директорском кабинете, — капризно заявляет от души веселящийся Слепой. — Что, кому-то учительской было мало?.. — Да бог с ними, что вы как маленькие!.. Чем бой с воспитателями-то закончился? — встревает Табаки. — И как вам это вообще удалось, кстати говоря? — Да нас буквально на пять минут одних оставили! — бросает Стервятник, озабоченно потирая виски. — А когда Акула вернулся с подкреплением, оказалось, что все настолько запущено, что Красавицу теперь грозят исключить. Ну, до этого, может, и не дойдет — но Куклу он, как минимум, больше не увидит. Они сидят в комнате до ужина, прикидывая степень помешательства воспитательниц, плавно переходя ко вселенским масштабам и планам контрнаступления. — Мне все равно кажется, что Акуле явился дух матушки Анны, и он собирается основать здесь новый монастырь, — позевывая, настаивает Табаки. — А я думаю, у них какие-то проблемы с родителями девочек, — отвечает Сфинкс. — А я думаю, там что-то случилось, — подает голос Слепой, прислушивающийся к шуму в коридоре. — Все как-то подозрительно забегали… Прервав его, в комнату залетает взбудораженный Лэри. — Стервятник! Там Красавица на крыше!.. Задремавший на коленях Слепого Стервятник недовольно протирает глаза. — Господи боже, дайте человеку погрустить спокойно… — Да он прыгать собрался! * * * Когда в учительскую вламываются вопящие на все голоса Бандерлоги, мы как раз обсуждаем насущный вопрос: исключить Красавицу или просто лишить их с Куклой возможности встречаться в качестве превентивной меры. Попытки воззвания к здравому смыслу дам успеха не возымели, и я перешел к давлению на жалость. Вычленить из завываний Логов конструктивную информацию удается не сразу, но как только становится понятно, что не ставший ждать рокового вердикта Красавица намерен закончить все самостоятельно и радикально, весь воспитательский состав мигом вылетает во двор. Я сбегаю на улицу, перепрыгивая через ступени, двое Ящиков под руководством Акулы уже волокут во двор пыльные толстые директорские портьеры. Ну конечно, когда это в школе, доверху заполненной суицидниками-любителями, водилось приличное страховочное снаряжение! Вместе с остальными подхватываю один конец занавески и не глядя начинаю разматывать, всматриваясь вверх, туда, где хоть что-то на крыше с горем пополам видно с моего места. Красавица стоит над покатым карнизом, замерев на самом краю. Вид у него растерянный и затравленный. Видно, не ожидал, что его вообще кто-то увидит и поднимет кипиш, тем больше не повезло ему нарваться на Логов, в момент поднявших на уши весь Дом. И сдалась им эта крыша, мать их, с нее ведь даже не разобьешься как следует — кости только себе переломать, и все! Я слышу, как с грохотом распахивается чердачный люк, - и глухой скрежет шифера под тяжелыми ботинками. Меня прошибает холодный пот, когда Большая Птица приближается к карнизу. Красавица вздрагивает и отодвигается. — Стой! — приказывает Стервятник, и снизу видно, как он протягивает к птенцу руку в беспалой перчатке. Ветер треплет его волосы и плащ. Внизу затаили дыхание. — Подойди! Красавица широко раскрытыми глазами в пол-лица уставился на Стервятника. Он и рад бы не ослушаться голоса вожака, но ужас и оцепенение не дают ему и пальцем двинуть. Птица делает осторожный шаг ближе, держась за антенну. — Иди ко мне! — снова велит он, не сводя с Красавицы гипнотического взгляда. И тот делает полшага ему навстречу. Под его движениями предательски дрожит шифер, но едва он подается вперед, предзакатное солнце в просвете облаков бьет в спину Стервятнику, и под ноги Красавице бросается огромная черная Тень. В ужасе вскрикнув, он отшатывается и, потеряв равновесие, падает спиной вперед, в отчаянии выбросив руки навстречу вожаку. Одним прыжком оказавшись на краю, тот успевает схватить его за запястье — за мгновение до того, как вместе с ним вылететь за карниз. По толпе прокатывается сдавленный вскрик. Я словно в тумане смотрю, как Стервятник обхватывает Красавицу обеими руками, прикрывая ему голову; полы плаща развеваются, словно обломанные крылья, не способные удержать на лету. Падать невысоко, но у второго этажа Птица, глухо вскрикнув, всем весом налетает на выступающие балконные перила. Мы изо всех сил натягиваем занавеску, но с размаху рухнувшие на нее мальчишки все равно получают неслабый удар. Стервятник без сознания. Красавица с переломанным предплечьем подползает к нему на локте, заливаясь слезами и вцепившись целой рукой в ладонь вожака, с ужасом вглядывается в его лицо. Я подскакиваю к ним и пытаюсь привести его в чувство, но Птица не реагирует, голова его безжизненно перекатывается по портьерному савану. Я пытаюсь поднять его на руки. — Стой! Не трогай! — истошно вопит Рыжий откуда-то из сгустившейся толпы, и я вспоминаю, что Стервятник только что приложился спиной о стальную арматуру. Из корпуса бегут Пауки во главе с Янусом. Как сквозь пелену я наблюдаю за тем, как Стервятника осторожно грузят на носилки; как рука его соскальзывает с края, в траву падает одно из колец, и Табаки подбирает его; как ведут Красавицу, поддерживая ему руку; как за ними в Могильник тянется приличный такой хвост. Я сам бессознательно бреду за остальными до самых дверей больничного крыла и прихожу в себя только когда передо мной захлопывается белая дверь. Смаргиваю оцепенение и оглядываюсь. Холл заполнен третьей группой в полном составе и половиной четвертой в довесок. Остальному хвосту места в тесном предбаннике не хватило, и вскоре он начинает медленно рассасываться. * К первому часу ночи, когда детей разогнали по спальням, особо ушлые успели вернуться. Под окном на единственном стуле, поджав ноги, сидел Слепой, рядом привалился к стене Сфинкс. В противоположном конце, забившись в угол и обхватив голову здоровой рукой, беззвучно рыдал загипсованный Красавица, отпущенный из-под надзора психологов под мое честное слово. За столом, глядя в окно на ночной двор, неподвижно, как статуя, сидел Табаки. Вскоре в дверь неслышно проскользнул Валет, Рыжий с Македонским приволокли всем кофе. Первым вскинул голову Слепой. Едва он поднялся, дверь Могильника скрипнула, и к нам выкатился Янус с усталым, но спокойным видом. Я встал с подоконника. — Позвоночник не поврежден. Сотрясений нет, — первым делом сообщает Ян, не став размениваться на пошлые замечания и поздравления по этому поводу. По холлу прокатился синхронный вздох облегчения. Шакал откинулся на спинку коляски; Сфинкс бессильно опустился на стул, на колени ему, ткнувшись лбом в плечо, осел Слепой. Красавица, затаив дыхание, поднял голову. — Трещина в ребре, вывих лодыжки, — продолжал Янус, просматривая записи, — сломано два пальца, бла-бла-бла, множественные синяки и ушибы... бла-бла, остальное несущественно, – он поднял голову. – Жить будет, и довольно скоро. Отлежится здесь пару недель, загипсуется и выпустим на учебу. Если больше ниоткуда не полетит — все заживет недель через шесть-семь. — К нему можно? — быстро спросил Шакал. — Еще чего! Спит. — Когда его можно будет забрать? — подаю голос. — А тебя я к нему вообще еще месяцок бы не подпускал, — выразительно глядя на меня, ответствует Янус, вызывающе поднимая бровь. Я прищуриваюсь. — Так. Ну-ка пошли отсюда все. Оставшиеся посетители переглядываются, но без возмущений медленно начинают расползаться по спальням. Проезжая мимо, Табаки вкладывает мне в руку кольцо Стервятника. ~* * *~ Из больничного крыла Стервятника увезли через неделю. «Дважды хромому» отжалели старую коляску вставшего на костыли Лорда. Кресло стало последним рубежом, который Янус категорически не сдал. Рассекать в нем по Дому Стервятнику предстояло месяц, пока не заживет вывих, и колясники собирались взяться обучить его хитростям вождения. Пока Ральф в окружении Птиц рулил громыхающую коляску через школьные коридоры, вокруг них разъезжал Табаки и не умолкая трещал, рассказывая всем, как героически Р Первый осаждал Могильник, грозя «торчать над душой у Януса хоть до морковки на заговенье», пока тот не согласится выпустить Большую Птицу как можно раньше. Стервятник, слегка осунувшийся и выглядевший без грима весьма непривычно, сдержанно улыбался и ехал с отрешенным видом, но Шакала слушал внимательно. — Мне кажется, ты все-таки не вполне понимаешь, что сделал для меня, забрав оттуда, — сказал он Ральфу, когда тем же вечером заехал к нему спросить, насколько угас боевой дух директора. Ральф посоветовал ему навести макияж помрачнее и с изможденным видом пару раз проехаться перед воспитательницами. В компании Красавицы, или Куклы, или обоих сразу для пущего эффекта. — На самом деле, Янус не такой уж упертый осел, – отозвался Ральф, иронично косясь на Стервятника и проверяя его повязки. — Просто как врач он добросовестно осмотрел все твои повреждения. А как врач неглупый, быстро сообразил, которое из них — лично моя вина… Но распространяться по этому поводу он не станет. — Может быть, если бы у тебя начались проблемы… я поступил бы так же… Сомневаться, что он имеет в виду выходку Красавицы, не приходилось, и Ральф оборвал его, рывком притягивая к себе и крепко целуя в губы. — Еще раз так скажешь — и я верну тебя обратно… *** Ночью, когда Стервятник уютно сопит у него на плече, Ральф вспоминает, как Птица вдохновенно врал всем навещавшим его, кто спрашивал, пронеслась ли у него перед глазами вся жизнь, и о чем он успел подумать, пока летел. Истории были каждый раз разные, одна душещипательней другой. Когда Ральф поинтересовался, жалко ему, что ли, Стервятник недовольно проворчал что-то в том духе, что, блять, конечно, пронеслась, и ему за это почти стыдно. — Само собой, я понимал, что убиться с такой высоты нереально — но вот прямо в тот момент было как-то не до того!.. — пояснил он, устраиваясь на больничной койке, и Ральф понимающе кивнул. — Хочешь чего-нибудь? — спросил он перед уходом, поглаживая вздрагивающие пальцы на здоровой руке Птицы. — Да, — сдавленно ответил тот, поднимая на Ральфа бешено блестящие глаза. — Я хочу, чтобы ты любил меня. Ральф помнил, как на минуту онемел под его безумным взглядом. Тогда в палату очень некуртуазно, с песнями и плясками ввалились Птицы под предводительством Рыжего и Табаки, и Ральфу пришлось слинять, не ответив ни слова. Он не рассказывал Стервятнику, что жизнь его даже у самого Ральфа пронеслась перед глазами. Как и о том, что, несмотря на явно благоприятный исход, он носил его кольцо все время, пока тот находился в Могильнике, словно талисман. Что Янус, кроме прочих гадостей, сказал ему, отпаивая успокоительным, что если он будет так переживать — быть ему в скорости Черно-Белым Ральфом. Не нужно было слишком глубоко копаться в себе, чтобы понять очевидное. Уткнувшись носом в светлую макушку, Ральф прижимает Стервятника к себе покрепче, вдыхая травянистый запах волос. — …я люблю.