Не может быть

Or the last thing I see You are Never coming home Never coming home (с) My Chemical Romance

Она идет, громко выстукивая каблуками по грязному полу. Можно не таиться, Дом сейчас взбудоражен, как осиное гнездо, и едва не трясется от волнения. Есть ли кому-то дело до ее шагов? Возле дверей второй каблуки увязают в осколках стекла и прочей дряни, старательно разбросанной Крысами. Хруст стеклянной крошки отвратителен, но Габи ухмыляется. Ей всё равно, пусть знают, что она здесь. Дом обнимает ее рукавами своих коридоров и освещает тусклыми лампами. *** Музыка гудит так, что у нее подрагивает в пальцах сигарета. На фильтре четко отпечатан яркий след губной помады. Сегодня — алой. Помпей сидит на кровати в метре от нее, рывками затягивая шнуровку сапог. Весь, с головы до ног, упакованный в черную кожу и молчаливый, как всегда. Габи всякий раз жутко хочется достать из кармана губную помаду и начертить что-нибудь дурацкое на этой широкой кожаной спине. Черное и красное — это красиво. У нее когда-то была книжка с таким названием. Или почти с таким. Красивый дворянчик там, в итоге дела, отправился на эшафот, а недалекая возлюбленная наблюдала его казнь. Габи когда-то очень нравились книжки. Теперь ей нравится эта комната с серыми, давящими стенами. Нравятся металлические хрипы магнитофона, заполняющие собой пространство. Чей-то забытый на стуле свитер сияет единственным изумрудным пятном, и это тоже правильно. Она ловит себя на мысли, что ее плакаты хорошо смотрелись бы на этой стальной стене. Но эта мысль глупая и совсем не та, которую сейчас стоит думать. — Это тупое решение и тупой вызов, — наконец говорит она, до горечи затягиваясь окурком. Пепел падает на туфли, лежащие возле кровати. Вожак Псов медленно поворачивает к ней голову, и Габи видит, насколько его лицо бледное по сравнению с курткой. Окурок ощутимо обжигает ей пальцы, но она молчит. Он молчит тоже, и становится понятно, что это у них обоих выходит куда лучше. Габи наигранно-нелепо кидает в рот жвачку и выдувает огромный пузырь, облизывая, когда он лопается, красные губы от сладких ошметков. — Они там все одержимые, понимаешь? — неожиданно вскидывается Помпей, и глаза его оживают. — Ты бы только послушала, что они несут. И про Лес, и про прыжки, и про Изнанку. Друиды херовы. Слепой, и Сфинкс туда же, и все остальные. А весь Дом слушает да поддакивает, — Помпей шумно выдыхает и тут же как будто съеживается, становясь уже в плечах и меньше ростом. — Слепой убьет тебя. — Габи тянет на голые колени простынь, но запутывается в ее складках, как в паутине. — Это уж точно. Помпей отзывается мгновенно, как будто ждал именно этих слов. — Не может быть, — говорит он и щелкает зажигалкой. *** Год назад Когда мать сообщает ей, что выходит замуж, Габи только пожимает плечами. Новый муж матери означает то, что по утрам очередь в ванну в их коммуналке станет еще больше. И что наверняка кто-то будет недоволен ее плакатами, которыми обклеен весь угол комнаты. Больше всего это не означает того, что она станет звать его «папа». На самом же деле из коммуналки они перебираются в квартиру на окраине города. Из окон видны пустырь и строительные краны. После стены соседнего дома такой пейзаж кажется даже интересным. В квартире оказывается дефицитный телевизор — предмет зависти соседей. Мать почему-то дико радует этот факт, и она гордится супругом еще больше. Дорогие новые обои на стене Габи тут же заклеивает своими плакатами. В школу остается ездить еще целый год, но школу Габи не любит. Одноклассницы, завидев ее, тут же склоняются головами друг к другу и о чем-то шепчутся. Наверняка известно, о чем. С такой фигурой, шепчутся они, уж ясно, как и где коротает вечера эта высокая молчаливая девица с пышной копной волос, обманчиво-скромно собранной в хвост. Габи слышит это иногда и насмешливо фыркает. Вечерами она читает, свесившись с кровати и закинув ноги на стену. Родители, украдкой открывающие дверь в ее комнату, почти довольны. Она не слышит их из-за тяжелой, бьющей по ушам музыки. Когда через два месяца мать, получившая работу, уезжает в служебную поездку, а они с отчимом стоят в дверях, провожая, Габи почти чувствует себя дома. Мать отворачивается, пряча слёзы умиления. А ночью новоявленный отец зажимает Габи рот, вдавливая ее в кровать всем телом. Она никогда не считала себя хрупкой, но он с легкостью заламывает ей руки, удерживая их одной своей. Другая ладонь перекрывает дыхание. Габи впивается в нее зубами и сжимает челюсти изо всех сил. Рот наполняется соленой кровью, которая тут же льется по подбородку, потому что рука отчима наотмашь бьет её по лицу. Больше не удается осознать ничего. Даже потом, пытаясь вспомнить, она видит перед глазами только цветные круги и тонет в вязкой, пульсирующей боли. Он что-то говорит, но она не слышит, потрясенным взглядом цепляясь за плакат над кроватью. В слабом свете ночника можно разобрать только фразу, пересекающую плакат. «Мы не боги», — читает Габи и слабо удивляется. Значит, не вечны. Значит, это скоро закончится. Наутро она закрашивает распухшую губу фиолетовой помадой. Мать приезжает через неделю и ничего не замечает. А если и замечает, то не подает вида, с прежним обожанием переглядываясь с мужем. Габи, урвав момент с ней наедине, рассказывает всё прямо в потрясенное лицо матери. Глядя в эти распахнутые глаза, она говорит и говорит, и удивляется сама себе, что не плачет, как всю эту неделю. Она чувствует себя ледяной глыбой и, вполне возможно, ею и стала. — Этого не может быть, — шепчет мать, мотая головой. — Не может. Он замечательный человек и так помог нам. Признайся, ты всё это придумала? — В конце ее голос крепнет и становится уверенным. Габи перестает ночевать дома. Она приходит под утро, принося с собой запахи сигарет и выпивки, и, глядя воспаленными глазами на кричащую мать, говорит: — Ничего такого, ведь этого не может быть, — и ободряюще подмигивает. Каждый раз, убеждаясь, что с ней, на ней или под ней сейчас не отчим, она расслабляется и позволяет себе улыбнуться. Что, кроме этого факта, может теперь иметь значение? Психотерапевт, приглашенный на дом, сам заметно нервничает и в итоге говорит о каком-то психическом расстройстве на почве стресса. Мать и отчим наперебой клянутся, что стресса у девочки никакого и быть не могло. Их девочка усиленно и старательно изображает все оттенки деградации, и под конец доктор почти убежден. Таблетки Габи показательно, при матери, смывает в унитаз, помахав им рукой. Одним мазком красит губы и, хлопнув дверью, выходит на улицу. Когда ее привозят в Дом, она вздыхает почти облегченно. Вот она, комната на четверых, совсем как тогда, в коммуналке. Габи развешивает свои плакаты на щербатой стене и мурлычет что-то под нос. *** Дом огромен, суетлив и непостижим, говорят ей. Дом полон развлечений, понимает она сама. Дом полон тех, кто ни о чем ей не напоминает. Габи учится громко, заливисто хохотать, оголять ноги и затем кокетливо поправлять юбку. Учится медленной, чуть вихляющей походке на высоких, как ходули, каблуках. И моментально обзаводится роем ценителей. А еще — спасибо, «папа» — она не обращает внимания на Ящиков и Пауков, реже всех заглядывает в Могильник, а воспитательницы опускают взгляд, когда она называет фамилию отчима. Габи странствует по коридорам и этажам там, куда нет входа обычной жительнице Дома. Здесь есть Закон, и он незыблем. У девушек нет вожаков и права голоса, но слухи сюда доходят хорошо. Рыжий не кажется Габи похожим на вожака, но с ним она всегда смеется и благосклонно прижимается к нему теплым бедром. Он сообщает ей последние новости не потому, что считает особенной, а из-за собственного словесного недержания. Медноволосый, надежно спрятанный идиотскими очками, изящный и болтливый. — Лидеру, — вещает Рыжий загробным голосом, — брошен вызов. Это всё, конечно, ужасно волнительно, и ведь надо было набраться храбрости, потому как влезть в такое течение дел — это не каждый может. Вот Крысы мои, хоть и придурки, но стабильность ценят. Они бы и вены, я думаю, с радостью по расписанию пилили бы, надо, кстати, предложить… Габи осторожно натягивает чулок и слушает его болтовню вполуха. А после ужина, цокая каблуками, входит в дверь шестой. *** Слепой сидит на корточках, прислонившись спиной к стене, и, кажется, спит. В полуметре от него — общая кровать, в шаге — одеяло, но, думает Сфинкс, так уж ему удобнее. Вожак тут же открывает блеклые глаза. «Как можно спать», — говорит его лицо, — «когда ты топаешь как слон, и как можно удивляться, что я узнаю тебя по шагам? Ты один сперва скользишь подошвой по полу, а потом решительно ее впечатываешь». — В коридоре, — шелестит он, — пахнет псиной. Сфинкс садится на кровать возле сонного гнезда Табаки, стараясь его не потревожить. — В коридоре сейчас все Псы, в основном на Перекресточном диване. К себе не идут. — У Помпея гости, — говорит Слепой, выпрямляясь. — Волнуется, совещается, серьезный день. — У Помпея гостья, — Сфинкс отстегивает одну из грабель, щелкая застежкой. — Имеет право, пока он вожак. Слепой отплевывает прядь волос, залезшую в рот, и подкуривает сигарету, зажав ее в тонких белых пальцах. — Пока. — Подождите, — сообщает одеяло, начиная шевелиться. — Я сочиню об этом песню! Лорд, появившийся на пороге, тут же разворачивает коляску и выезжает обратно в коридор. — Дева в логово Псов держит путь в темноте, осторожны и скоры шаги… Сфинкс страдальчески закатывает глаза, но, увидев, как сдерживает улыбку Бледный, невольно усмехается сам. *** Жители шестой выходят, повинуясь взгляду Помпея, как только она появляется на пороге. Шумные и яркие, с шеями, перехваченными кожаными лентами, они исчезают за дверью и затихают вдалеке. Никто не станет подслушивать под дверью — им бы и в голову это не пришло. Габи садится рядом с вожаком. Самое время начать его забалтывать, метаться по комнате и хватать чужие вещи — все то, что так легко выходит с другими. С ним так не получается, да и вещей на тумбочках почти нет. Пепельницы, карты, книги. Остальное сложено и спрятано на полках. «Дисциплина», — говорит в таких случаях Рыжий чуть завистливо. Выгнать Крыс из комнаты можно разве что святой водой, а заставить убраться — огнестрельным оружием. Это длится несколько месяцев, и она не знает слова, которым всё это можно назвать. Габи шла посмотреть на того, кто бросил Вызов, развернуться и уйти, покачивая бедрами. Теперь она сидит здесь почти каждый вечер, а остальные Псы научились прогуливаться перед сном. Она не была готова к разговорам и вопросам, которые ровным тоном ей задавались. К тому, что станет на них отвечать, а потом — и спорить. Еще они, конечно, спят вместе, и кто бы мог подумать, что у красавчика Помпея, на которого пускает слюну половина женского населения Дома, никого раньше не было. А меньше всего она ожидала, что в такие моменты на его лице не будет того животного выражения, которое она привыкла замечать у других. Габи каждый раз искала похоть и искаженные черты на этом правильном серьезном лице — и не находила. Только сосредоточенность и что-то еще, прятавшееся за полуприкрытыми темными глазами. Однажды ей на голую ногу заползла, щекоча лапками, черная летучая мышь, и Габи очень искренне верещала так, что временами заглушала музыку. Помпей рассмеялся тогда, и она зачарованно смотрела на него, забыв про чертову мышь и про всё на свете. А потом рассказала о своих плакатах. *** — В первую очередь он слеп, понимаешь? — Темные брови сходятся в упрямую линию над переносицей. — Неужели ты думаешь, что он неуязвим? Как супергерой? Габи ничего такого не думает. Но все знают, что в пространстве Слепой ориентируется не хуже зрячего. Есть в нем что-то паучье, гипнотическое, и не в глазах, а в движениях. Те, кто больше боятся Сфинкса — идиоты, хотя с ним Помпей сегодня тоже, возможно, еще встретится. Если что-то случится со Слепым. И дело будет даже не в драке за вожака. Помпей смотрит на нее так пристально, что Габи становится неуютно. В коридоре шумно, очень шумно, возятся уже возле дверей, но войти не решаются. Пора — понимает она. Все идут. Ей очень хочется огреть Помпея своим длиннющим каблуком по голове и закричать, что вожак ранен и не может биться. Выбежать в коридор и перебудить всех воспитателей, сорвать поединок, остановить всё это. Но Дом решает всё сам, и она, его часть, ощущает, как Он направляет события в нужное Ему русло. «Всё решится так, как Ему хочется», — думает Габи, и ее лицо искажается настолько, что Помпей вздрагивает. Он тут же встает, заставляя кровать скрипнуть пружинами, и судорожно сглатывает слюну. В дверь слабо скребутся, и тут же всё стихает. — Когда я вернусь, — говорит он хрипло и тут же прокашливается, — когда я вернусь, ты наденешь вот это. — В руке у него чуть покачивается тонкий кожаный ремешок. Ошейник. Знак принадлежности. Габи кивает, опуская голову, и долго еще сидит так после того, как за ним закрывается дверь. В ее ладонь что-то тычется, и она берет двумя пальцами очередную летучую мышь. Как ее зовут, Габи не помнит. Их было уже несколько на ее памяти, но эта продержалась дольше всех. Мышь поблескивает глазами-бусинами и судорожно дергает складчатыми крыльями. Габи слышит вопли Крыс, которые даже из секретного мероприятия умудряются сделать представление. Слышит вежливое покашливание идущих Птиц и голоса четвертой. Среди верещаний Шакала и горестных стонов Лэри легко можно разобрать низкий голос Сфинкса и тихий, больше похожий на шорох листьев — Слепого. Она сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы болью удержать себя на месте. «Всё будет так, как решит Дом», — говорит она себе. — «А он всегда забирает что-то себе, и делает это внезапно. Ты узнаешь, что он отнимет у тебя, хозяин, но чуть позже. Позже». За дверью слышится скрип колясок и легкий топот ног, затем всё прекращается, и наступившая тишина кажется нереальной. Этого не может быть, думает Габи. Так не бывает. Что-то должно произойти сейчас, непременно должно. Например, распахнется дверь, и… Она открывает окно, впуская в спальню ветер, и сажает мышь на корявый от влаги деревянный подоконник. — Лети отсюда, — говорит Габи со злостью, но звучит это почему-то жалко. — Лети. Мышь издает тонкий писк и пытается попасть обратно в комнату. Темный комочек бьется в стекло, а затем взлетает и тут же сливается с черным ночным небом. Она, с силой захлопнув створку, долго смотрит ему вслед. И потом, неожиданно для себя, всхлипывает.