Finding Neverland

– Я сейчас… – успеваю подумать, что он улыбается, как абсолютный дурачок. Именно дурачок. Такой искренний умственно-отсталый наивный мальчик. И смотрит… Останавливаюсь, залипаю на этом взгляде и не сразу понимаю, что он отклоняется, съезжает куда-то вбок, как будто вселенная вдруг повернулась относительно меня, искажая угол обзора. На долю секунды становится странно, потом смешно, потом… потом я понимаю, что этот идиот упал со стула. Вот просто – сполз с него на пол и лежит теперь где-то под столом, издавая какие-то странные звуки, близкие к… хихиканью. Да. Дурачок и есть. Идиот. Он возится на полу где-то вне зоны моей видимости. Продолжая то вздыхать, то подхихикивать. Прямо так, не вставая, умудряется опрокинуть стул, на котором только что сидел. Судя по звуку – на себя. – Ой! Блин! – пара сопящих звуков. Смешок. – Лёёёх… – Что? – меня даже забавляет. Странно. Это странное чувство. Он же вроде… ну, такой, как обычно, как всегда. Правильный болванчик. Чистенький придурок. А вот не раздражает. Умиляет даже. – Слушай, Лёх… а дай мне руку, а? – говорит всё ещё откуда-то из под стола и… улыбается. Я не вижу, но представляю себе. Почему-то очень хорошо. В мельчайших подробностях представляю эту улыбку. Счастливо-идиотскую. Такую, которую он мне только что демонстрировал, когда на стуле сидел. Я заглядываю под стол. Так и есть – лыбится. Я улыбаюсь ему в ответ. – А ногу тебе не дать? – Давай! – почему-то это предложение вызывает у него приступ смеха. – Но лучше – руку… Я смотрю, как он цепляется пальцами за ножку стола, пытается встать, как ладонь съезжает по полировке, и он падает обратно на пол, продолжая ржать. – Вот! Ты же видишь! А мне надо… встать мне надо… мне… Слушаю его и понимаю… Хотя… это же невозможно! Бросаю взгляд на бутылку на столе. Ну, сколько там? Полбутылки он выпил? Ну чуть больше, может… Но это ж вино… Компот… Это… – Плющ, урод, ты что, пьяный? Встаю со своего стула, обхожу стол и присаживаюсь на корточки рядом с ним. – Ага! – счастливо соглашается он. И снова лыбится. Не! Ну как улыбается, а?! Ощущения – как будто свет в тёмной комнате включили. Ослепнуть можно без подготовки! Почему он раньше так никогда не улыбался? Или… чёрт! О чём я думаю вообще! Если он пьяный – это пиздец! Профессор меня за такую хуйню… Не… Так… Стоп… Протягиваю ему руку, и он цепляется за неё, как утопающий за соломинку. Бля! Чё за хрень в голову лезет? Где ты утопающего видел, Лёх? Ты сам завтра ко дну пойдёшь! Если он проснётся с больной головой! Если он… – Давай, Плющ! Вставай! – от умиления не осталось и следа. Я дёргаю его вверх, пытаясь заставить хотя бы сесть, но… сил прикладываю явно недостаточно. Потому что он и попытки не делает мне помочь. Продолжает лежать, и я сам чуть не падаю рядом от того, что он оказывается неожиданно тяжёлым. Хер поднимешь. – Лёх, я, типа, не могу!… – радостно так сообщает, хоть и не сильно внятно, – …встать… – Я, типа, сейчас убью тебя! Если ты не встанешь! Перемещаюсь вдоль него. Пытаюсь отцепить его руку от своей. Но он держит неожиданно сильно. Крепко. Вцепился, как… Свободной рукой подхватываю его под плечи и снова тяну вверх. Теперь я готов к тому, что от него помощи ждать не приходится, поэтому у меня получается заставить его сесть. Но он тут же пытается завалиться в бок. Хлопает глазами. Улыбается… – Лёш… у меня голова… – Вот это новость! Голова у него! Я всё ещё не могу поверить, что он ТАКОЙ пьяный. Такой, каким пытается казаться. Но глядя на то, как он снова начинает ржать… как неуверенно вскидывает вверх руку, цепляется за моё плечо… пытается не упасть… Бляяя! – Не… не голова… – он снова выдаёт смешок. – В смысле, голова, но… странно так… – Ладно! Держись, вставать будем. – Вместе? – почему-то уточняет он. И как-то неожиданно серьёзно. – Нет! По-отдельности! Держись, говорю! – я пытаюсь встать. Пытаюсь поднять его, но он… держится почему-то не за плечо, за которое должен держаться, а за руку. Виснет на мне. Пытается удержаться за край стола. Сбрасывает на пол чашку. Съезжает. Падает. Утягивает меня за собой. И снова начинает ржать. Меня больше не умиляет его веселье. Напротив… хочется… Убить хочется! Как обычно! Как всегда! Урод, блин! Идиот! – Плющ, мудак! Хватит ржать! Не беси меня! Мы лежим на полу. Так, как упали. Так, как он нас уронил. Рядом. И я вижу его реакцию на свои слова до самых мелких подробностей… вижу, как… быстро, стремительно стирается, выцветает веселье… останавливается смех… какими серьёзными, грустными, даже несчастными, становятся глаза… как он закусывает губу… длинно втягивает носом воздух… чувствую, как, наконец, разжимает пальцы, вцепившиеся в мою ладонь… – Я не буду… – теперь он говорит тихо. Еле слышно. И, посопев, добавляет: – Не злись… я не специально… Мне становится… стыдно? Нет. Просто неуютно. Неловко. Жаль этого взгляда. Вот такого, какой был у него только что. Такого, как будто… не знаю… восторженно-счастливого… Улыбки этой… которую я, оказывается, способен выключить… Именно выключить. Не заставить его перестать улыбаться, а… задеть что-то такое… там, внутри, чтобы… погасить… Почему-то хочется вернуть всё обратно… пусть уж лучше ржёт… но… я с удивлением понимаю, что… не умею… Вот сломать, стереть, выключить – это я легко… а заставить его улыбаться… сиять… я понятия не имею, что запускает этот сказочный механизм внутри… что раскрашивает его глаза в невообразимо синий цвет… такой, как пятнадцать минут назад, когда он сидел за столом и рассказывал мне… про что? Про Волгу… да… про то, что там, в Волгограде, она такая… как море… даже шире… даже не верится, что реки такими бывают… что, стоя на одном берегу, другого никогда, ни за что не увидеть… и можно представлять себе про другой берег что хочешь… что там вообще другая страна… сказочная… что он в детстве мечтал её переплыть… эту реку… хотел другой берег найти… а я никогда не был в Волгограде… и не представляю себе такой реки… чтоб шире моря… Шире моря…глупость… наивность… ребёнок… мальчишка… Блин, чего я злюсь? На кого, главное… Думать же надо было, когда наливал! Я-то… чёёёрт! Что ж делать-то с ним теперь? Хорошо хоть, откатались уже! Главное, его с утра завтра Профессору не показывать… А сейчас спать уложить… – Жень… – я трогаю его за плечо. – Давай ещё раз попробуем, а? Держись за меня… ага? – Хорошо… – он соглашается. Как-то очень серьёзно. Сосредоточено. Я разворачиваюсь, подхватываю его под руки, теперь уже с абсолютной убеждённостью в том, что он пьяный… правда пьяный, и помочь мне действительно не может… Но на этот раз он искренне старается, вцепляется руками мне в плечи, пытается вытянуть себя вверх… и вдвоём у нас получается неожиданно легко… как будто это не мы сейчас падали, роняли посуду и… ржали… Теперь мы стоим. И я чувствую, что стоять ему сложно. И где-то даже благодарен за то, что он так крепко держится… за меня… и… сам держу… обнимаю, не давая упасть… смотрю, как он на секунду прикрывает глаза и тут же распахивает снова… и взгляд у него… виноватый… расстроенный какой-то… – Лёх, – он говорит в сантиметрах от моего лица. Шепчет сбивчиво. Извиняется, пытаясь предвосхитить мою реакцию, – у меня голова кружится. И так, и когда глаза закрываю. Когда глаза закрываю – даже хуже… Я смотрю, как он покусывает губу. Чувствую его дыхание на своем лице и почему-то не сразу понимаю, что надо что-то сказать. Его рука съезжает с моего плеча, стягивает с него футболку, в которую он вцепился… и он провожает её глазами… залипает взглядом на моей ключице… разжимает пальцы, отпуская ткань… неуверенно натягивает её обратно… закидывает руку мне на шею… – Ты что, танцевать собрался, алкоголик? – я спрашиваю и сам не понимаю, откуда у меня такой голос. Пытаюсь улыбнуться. Но получается плохо. Как будто все мышцы лица вдруг стали пластмассовыми… и он не улыбается в ответ… заглядывает в глаза… как-то… растерянно… испуганно… странно… – Нннет… – выдыхает. И я чувствую, как его ладонь прикасается к шее. Где-то у самой кромки волос. И от места прикосновения вниз по позвоночнику расходится странное, приятное чувство… тепла… Как будто он меня по спине погладил… – Я не умею… – Ну и учить я тебя не буду! – голос мой гипертрофированно бодр. Я сам это понимаю. Не понимаю только, почему. Но если ещё на пару минут задержаться… Остаться вот так близко… Позависать, разглядывая его… то… можно будет понять… Мне почему-то становится страшно. Так страшно, как будто я в пропасть только что заглянул. И не просто так. Не подошёл аккуратно к краю, чтобы посмотреть. А с разбегу чуть не рухнул. Еле успел остановиться… и успел ли? И паника от этого балансирования на краю прошибает холодным потом… Что происходит вообще? Спасительный ответ возникает в голове сам собой. Что, что… Пить надо меньше! Тогда и чувствовать себя будешь лучше! – Жень, соберись! – я говорю и почему-то глажу его спину. Обвожу пальцем линию лопатки. Привлекаю внимание к своим словам. Но выходит как-то… слова отдельно… рука отдельно… и он реагирует так же… по-отдельности… – Сейчас… – голос серьёзный. Почти трезвый. А глаза… чёрные почти… Я и не заметил, когда зрачок успел заполнить собой радужку… хотя, казалось, взгляда не отводил… – Пойдём. Тебе лечь надо… – и опять всё отдельно. Говорю вроде бы правильно. А слышу… Поэтому уточняю, пытаясь исправить. Делая только хуже: – Спать… Он кивает. Но не делает никаких попыток пошевелиться. Заговорить. Как будто я его заколдовал. И взгляд у него… словно он переплыл свою реку, которая шире моря… и сейчас где-то в волшебной стране… в той… в которую сам не до конца верил… Чёрт! Да что за хуйня! Я почти со злостью скидываю его руку со своей шеи и еле успеваю подхватить, потому что он снова пытается упасть. Да! Пьяный же, сука! – Стой ты! Придурок! Пять шагов до кровати ты в состоянии сделать? Получается резко. Зло. Но мне уже пофиг. Хочется быстрее отцепить его от себя. Скинуть. Он ничего не отвечает. Сопит сосредоточенно, пока мы тащимся до кровати. Я не смотрю на него. Культивирую своё раздражение. Которое снова готово накрыть с головой. И теперь я почти с радостью отдаюсь этому чувству. С готовностью позволяю себе разозлиться. Почти бросаю его на кровать. А он и не сопротивляется, не пытается больше цепляться за меня. Разжимает пальцы. Падает на спину. И остаётся лежать. Только смотрит. Так, что отвернуться просто невозможно. Но и в глаза смотреть… ещё хуже… Я чувствую себя идиотом. Но не могу уйти. Стою. Рассматриваю его как экспонат в дурацком музее. В музее для дураков. Ни на чём конкретно не задерживаюсь взглядом. Просто… смотрю. Сам не знаю, что хочу увидеть. Что мне надо? Чего пялюсь? Кофта у него цвета такого противного… и ворот под самый подбородок… так, что металлическая собачка от молнии, наверное, давит куда-то под нижнюю челюсть… наверное, неприятно… зачем застегнул так, до самого верха? Вообще, почему он в кофте? Тепло же… я в футболке… руки тут же покрываются мурашками… видимо, прохладно всё-таки… но… пили же… Почему не расстегнул? Почему я об этом думаю? А о чём думать? О верёвочках спортивных штанов, выглядывающих из-под кофты снизу? Вот их можно было и завязать… Их завязать, а кофту расстегнуть… чтобы молния не давила на горло… почему-то представляется, как нелепо он выглядит в своем нынешнем костюме для произвольной… с этим горлом своим… детским… мальчишечьим… беззащитным каким-то… с такой светлой, почти прозрачной, кожей, что после проката видно, как бешено бьётся пульс… как пульсирует в такт сердцу вена… голубая полоска на светлом фоне его шеи… а сейчас, интересно… видно? Если бы он был в футболке, как я… Я не сразу понимаю, что он как будто прочитал мои мысли. Просто смотрю, и мозг не торопится обрабатывать картинку, придавать ей смысловую нагрузку. Вот он поднимает руку. Неуверенно-пьяным движением, не с первой попытки, подцепляет пальцами язычок молнии и… тянет вниз… медленно, неравномерными рывками, расстёгивая… открывая взгляду линию шеи… сумасшедший, бешеный пульс… ямку между ключицами… голубой ворот майки… черные уши Mickey Mous’а на ней… белый лоб… глаза… Его рука почему-то останавливается… замирает… и я испытываю… разочарование… как будто ничего нет важнее, чем увидеть эту мышь целиком… мышь, которая пялится на меня из-под полу-расстёгнутой кофты, как будто издевается… мышь, которую я видел утром, когда он одевался… когда носился по номеру в одних трусах и футболке, разыскивая… – Алёш… у меня молнию заело… У него – что?! Я словно возвращаюсь из параллельного измерения. У меня как будто только что включается мозг. Который скопом обрабатывает все, поступившие в него до этого, картинки и переплавляет их… в… хрен знает, во что! Я не способен сейчас ни контролировать эмоции, ни просто распознать их. Я всё ещё рассматриваю мышь на его майке, но теперь вижу, как он нервно дёргает за молнию… понимаю, что в неё попала ткань от футболки и что он просто сейчас её порвёт… футболку… представляю себе эту дыру… и… – Лёш, посмотри, а? У него такой странный голос. Такие интонации в нём… что мне вдруг мерещится всё это специальным представлением. Попыткой раскрутить меня… на что?! Я не знаю… не могу сформулировать… но понимаю, что вот сейчас, пять минут назад, смотрел на него… разглядывал его… как… как будто… и если он… если он специально вот это всё… то… увидел он… понял… Нееет… всё ещё хуже… Если он… если специально… то, значит, понял уже давно… значит, хотел убедиться… значит, убедился… в чём?! В чём?! Вопрос повисает в голове. В совершенной пустоте. Без ответа. Если на него ответить… попытаться ответить… не вслух… а там… у себя в голове… то… здравствуй пропасть… я пришёл… примчался… я… – Лёшка, пожалуйста! Ну, посмотри! Я больше не буду к тебе приставать! Честно! Я спать лягу! У меня в голове пиздец полный! Карусель… хуёво… Эта тирада как будто отнимает у него последние силы и он перестаёт, наконец, бороться с молнией. Выпускает из пальцев язычок. И закрывает глаза. Спать… Ему надо спать. Он пьяный. У него «вертолёт». Он… пацан. Ребёнок. Идиот. Болванчик китайский. У него молнию заело. Всего лишь. Просто молнию. На просто кофте. А ему надо… спать. А я… Это такая специальная хуйня. Чтобы привести меня в чувство. Вернуть на землю. Остудить мозг. Который непонятно с чего перегрелся. С полбутылки слабого вина. С рассказов о волшебной стране. О реке Волге. Блядь! Я ничего не чувствую. Просто раздеваю его. Механически. Как игрушку. Как ростовую куклу. У которой нет ни чувств, ни эмоций, ни сердца, ни пульса… И чувствовать что-либо по отношению к ней… глупо. Вот я и не чувствую. Снимаю кроссовки, носки, стягиваю штаны, вытаскиваю ткань футболки из собачки и одним рывком расстёгиваю молнию до конца, заставляю его сесть, снимаю кофту и толкаю в грудь… он падает. Я вытаскиваю из-под него одеяло. Набрасываю сверху… несколько секунд смотрю, как он шевелится, вздыхает, морщится, укладываясь, не открывая глаз… – Спасибо… Спокойной ночи, Алёш… – он бормочет почти невнятно. Уже почти во сне. И я хочу ответить что-нибудь, типа, «пошёл на хуй», но не успеваю. Он улыбается. Сонно. Сладко. Счастливо. И повторяет. Так, как будто пробует что-то… вкусное… что-то… – Алёш… Я проглатываю все свои слова. Всё своё раздражение. Всё вообще… снова оказываюсь где-то «на том берегу»… и с голубой футболки мне ехидно улыбается Mickey Mouse… *** В первую секунду я не могу понять почему проснулся. В номере темно. И я явно хочу спать. Хочу закрыть глаза и провалиться обратно в сон. Из которого меня что-то бесцеремонно выдернуло. Что? Я прислушиваюсь к тишине в комнате. Которая, конечно, и не тишина вовсе. А фон. Фон для его сонного дыхания… Сонного? Я понимаю, что приблизительно вот это меня и разбудило. Дыхание. Странное. Неровное. Как будто поддушенное. И вместе с тем… Чёрт! Он же был пьяный! Был пьяный… передразниваю я сам себя. Ладно. Я ж его напоил. Сколько времени прошло? Много? Мало? Утро скоро? Или нет? Или… Дыхание его в очередной раз сбивается. Если так вообще можно сказать о его рваном ритме. Если с него вообще можно сбиться. И возобновляется с каким-то зажатым, чуть слышным, выдохом. Снова рвано. Снова не пойми как. Я хочу его окликнуть. Позвать. Спросить, что случилось. Но почему-то останавливаю уже готовые сорваться слова. Лучше посмотреть. Лучше вообще подойти… А если ему плохо? Если… Что я буду с ним делать, кого звать? Почему от него столько проблем всегда? Почему с ним ничего не бывает просто? Как с нормальным человеком? Почему… Я переворачиваюсь, собираясь откинуть одеяло и встать. Идти к нему. Но на соседней кровати вдруг наступает тишина. Такая… абсолютная. Неестественная. Теперь он вообще не дышит. Как будто я его испугал. Я тоже замираю. Не шевелюсь. Стараюсь выровнять собственное дыхание. Не сбиваться. Не… пугать? Не знаю, сколько проходит времени. Две минуты или две секунды, а может, два часа. Но он, наконец, выдыхает задержавшийся в лёгких воздух. Шевелится. Вздыхает снова. Теперь уже коротко. И опять замирает. Я аккуратно, очень медленно и неслышно, снова переворачиваюсь. Теперь на живот. Укладываюсь головой на подушку так, чтобы иметь возможность увидеть… усмирить собственное любопытство… лежу некоторое время с закрытыми глазами, прислушиваясь… стараясь убедить его в том, что сплю… Зачем? Я выгоняю вопрос, не давая ему даже оформиться в голове. Я ведь знаю… знаю ещё до того, как приоткрываю глаза… Уже знаю, что увижу… Я же не дурак… Темно. В комнате темно. Но зрение легко настраивается на эту темноту. Как будто переходит в режим ночного видения. Тем более, что кровати… наши кровати достаточно близко… Сколько там? Метр? Полтора? Ничто… как будто ни сантиметра… В общем-то смотреть не на что. Можно просто слушать. Это его сумасшедшее дыхание… Придушенные звуки… Но… я смотрю… смотрю сквозь ресницы… на то, как он приоткрывает рот, как зажмуривается, как вдыхает, выдыхает, задерживает дыхание… как сокращаются мышцы… как двигается рука… под одеялом… Чёрт! Я столько раз видел его голым, что и усилий не надо прикладывать. Воображение без всякой подсказки, самостоятельно, раздевает его… Избавляет от дурацкой майки с ехидной мышью, от одеяла, от трусов… от всего… оставляет его… абсолютно голого… совершенно… такого, как в общей душевой… позволяет разглядеть до мельчайших деталей… две родинки на щеке… почти возле уха… шея… плечи… острые, уже не детские, но ещё и не мужские… какие-то хрупкие… гладкие… позвоночник… выступающий круглыми косточками… превращающимися на пояснице в продолговатую выемку… переходящую в более глубокую… намеченную тенью, линию между ягодицами… круглыми, гладкими… как будто просящимися в ладонь… Ладонь. Ладони мои под подушкой сами собой сжимаются в кулаки. Чёрт! Вот это совсем не вовремя! Совсем! От слова «совсем»! Как придурок, пытаюсь неслышно улечься как-нибудь по-другому. Иначе. Пристроить свой, так не ко времени вставший, член к поверхности матраса. Наверное, утро. Уже скоро. Или это мой организм решил, что уже утро… раз я проснулся. А я проснулся окончательно. Бесповоротно уже. Чёрт! Надо подумать о чём-нибудь… о чём-нибудь… О чём тут подумаешь, когда он… Воображение снова включается на полную катушку. Я пытаюсь его усмирить. Закрываю глаза. Но так даже хуже. И я открываю их вновь, чтобы убедиться, что он всё так же укрыт одеялом, что… это просто воображение… Он сгибает колени, чуть разводит в стороны… Под одеялом! Блядь! Под одеялом! Но я… так отчётливо представляю себе… в деталях… в подробностях… в таких… что собственные яйца поджимаются и становятся каменными… и руки удерживаются на месте… под подушкой… неимоверным усилием воли… Блядь! Блядь! Блядь! Не хватало ещё… Да! Не хватало ещё подрочить в синхроне! А что? Отличная идея! У тебя там что, Жень, стояк? Прикинь, у меня тоже! Ты как эту проблему решаешь? Дрочишь? Давай вместе? Я зажмуриваюсь. Уже не смотрю. Не дышу даже. Если бы можно было ещё и не слушать. Заткнуть уши. То, может быть, получилось бы… получилось не представлять… как двигается его рука… в такт дыханию… вниз… до самых яиц… до конца открывая головку… сдвигая крайнюю плоть… и вверх… сжимаясь чуть крепче… задевая большим пальцем уздечку… размазывая на самом верху каплю смазки… заставляя выдыхать… вот так… так, как он сейчас и выдохнул… Блядь! Сука! Я понимаю, что не дышу. И длинно выдыхаю в подушку. Гася звук. Не хватало, чтобы он ещё меня послушал… достаточно того, что слушаю я… Слушаю… и понимаю, что ловлю ритм… двигаюсь ему в такт… этому дыханию… этому воображаемому вверх-вниз… чуть быстрее… чуть медленнее… вдохнуть, выдохнуть… замереть на секунду… двигаюсь… вдавливаясь членом в матрас… вжимаясь… чувствуя… попадая в такт… как будто… Блядь! Снова открываю глаза. Теперь уже совсем. Не притворяюсь. Не пытаюсь подглядывать. Таращусь в открытую. Давай. Поверни голову! Посмотри на меня! Обрати внимание! Я не сплю! Я смотрю! Я слушаю! Я знаю, что ты делаешь! Говорят, что человек чувствует, когда на него смотрят. Даже во сне. Даже просыпается от этого. От одного только взгляда. Говорят… И я вот прямо сейчас, экспериментальным путём, убеждаюсь в том, что врут… От такого взгляда он должен был на кровати подпрыгнуть. Упасть в противоположную от меня сторону. Сдохнуть на месте. И это было бы лучше всего! Мне бы это больше всего понравилось! Но он вообще никак не реагирует… не замечает… Или замечает, но ему пофиг… похуй… по тот самый, который у него сейчас в руке… В руке… моему бы тоже рука не помешала… хотя бы моя… Хотя бы?! Но даже возмущение получается какое-то вялое… ненастоящее… потому что все чувства сейчас сосредоточились где-то там… внизу живота… в паху… в каменном… уже до боли почти, стояке… и вот сейчас меня не пугает ничто… Даже то, что мне так… нравится на него смотреть… на такого… на все видимые и невидимые линии его тела… на то, как невероятно он скривил, сломал линию рта… как вцепился рукой в пододеяльник… как задержал дыхание… совсем… и как… Я вижу… прежде чем успеваю закрыть глаза… вижу, как он откидывает одеяло, как делает последнее движение, как выбивает из него воздух оргазм… вижу, как он… кончает… Продолжаю видеть, даже с закрытыми глазами… и слышать… и чувствовать… и… пытаюсь удержать себя где-то на краю… пытаюсь… но… тело отдельно от мозга… от моих желаний… ото всего вообще… совершает последнее движение… притирается к кровати… и… я душу дыхание… и стон… вцепляюсь ногтями в ладони, почти до крови… прикусываю щёку… и это уж точно… до крови… чувствую её медный вкус во рту… пытаюсь погасить судорогу мышц… как будто ворую сам у себя… но даже такой… скомпенсированный стыдом, ужасом, мешаниной эмоций… оргазм, нереальный… какой-то отделяющий разум от тела… как будто навсегда… отрывающий от реальности… от номера… от кровати… отправляющий в невесомость… в гулкую эйфорию… в полёт до головокружения… Блядь! Это первая мысль, возникающая в голове, когда я снова начинаю чувствовать себя единым целым. Единым. Целым. Полным придурком. В мокрых трусах. В ванной шумит вода. Я открываю глаза и разглядываю пустую кровать напротив. Смятую подушку. Сбитое на сторону одеяло… Никогда. Больше никогда. Ни за что. Ни ради чего. Я не буду жить с ним в одном номере. И пусть Профессор меня хоть удавит. Хоть что пусть со мной делает. Пусть хоть выгонит. Но я больше никогда. Ни за что. Нахуй, с пляжа!