Заржавел

Хиро хочется просто лечь на мягкую кровать и окунуться с головой в реку ярких насыщенных снов. Но он этого не делает, ему нельзя, противопоказано, запрещено спать, потому что сны похожи на личный особенный Ад, от которого, конечно же, не сбежать, поджав жалко уши, как пёс. Мальчику пятнадцать, бессонница в его возрасте вроде как вполне нормальна, ничего сверхъестественного во всём этом нет, но почему-то дрожат крупной дрожью руки, и дышать становится всё труднее. Ему снится личный Ад, который он сам построил; Хиро не забывает об твёрдых обещаниях, данных в тот самый день, как и не забывает взрыв, перевернувший его жизнь с ног на голову, не спросив на то должного разрешения. У него вообще никогда ничего не спрашивали, его просто ломали пополам с треском, слышным лишь ему одному. Хиро ложится на смятую постель и закрывает с тяжёлым вздохом глаза. Пора вернуться в свой горький горячий Ад, потому что от него, естественно, не сбежать. Хиро бросает мимолётный взгляд на деревянную полку у кровати и сжимает губы. Виновник всего этого дерьма в его снах улыбается широкой улыбкой с фотографии. *** — Почти шесть месяцев прошло, — утром тётя Кэс первая подаёт осторожно голос на эту тему, зная, как племянник всё это не любит до такой степени, что может в ярости опрокинуть стол с чашками, чайником и сладостями. — Нужно подготовиться. Хиро, слегка хмурясь, гипнотизирует свой чай, смотрит на коричневую поверхность, где отражается он сам, и от самого себя становится до скрежета зубов противно. Нужно поддержать тётю, потерявшую вроде как больше, чем он сам, но почему-то подростковые мысли лезут в голову ядовитыми змеями и шепчут свистом на ухо: «Ты жалок. И ты ничего не можешь с этим поделать». Хиро сжимает под столом кулаки до боли в костяшках пальцев и выдыхает медленно воздух сквозь зубы. Так успокаивался он, виновник этого чёртового утра, когда мальчику-гению не дали нормально позавтракать. — Делай, что хочешь, тётя Кэс, — Хиро бормочет слова себе под нос, отодвигает стул и встаёт из-за стола, поблагодарив глухо за вкусную еду, к которой он даже не притронулся. Зайдя в комнату, кривит губы, сжимает кулаки, медленно сползает по стенке вниз и закрывает ладонями глаза, потому что сил сдерживаться у него не осталось. Кислота пожирает его изнутри, вьёт себе гнездо-дом, чтобы остаться в нём насовсем. У него на миг проскальзывает едкая мысль, что его решают вскрывать медленно, без наркоза, и именно поэтому так больно, что хочется кричать. Бэймакс просыпается, почувствовав, наверное, боль мальчика, когда он кусает нижнюю губу до крови, подходит к нему медленными, чуть смешными шагами вразвалочку, протягивает воздушные руки к нему и прижимает к мягкому телу, помня, что сказал прежний хозяин, чьё имя начиналось на букву «Т». «Иногда, Бэймакс, могут вылечить только крепкие объятия». Вот только Хиро не тот хозяин. — Уйди, Бэймакс. Это не вылечить никакими средствами, — его голос похож на жалкий хрип. Если честно, то Хиро действительно хрипит от всей этой чёртовой боли внутри, от которой хочется лезть на стены и простирать руки к Небесам, моля простить за все грехи. Вот только мальчик не верит им вот уже пять месяцев и двадцать два дня, страшная дата обведена в его календаре, висящем над столом, красным маркером. Линии оказались дрожащими, изломленными… и тот самый день, когда всё изменилось, действительно стал таким для мальчика, чьи глаза сейчас пылают адским огнём его собственного Ада. — Я попросил тебя уйти, Бэймакс, — жмурясь, Хиро пытается выбраться их крепких объятий друга-робота. Слёзы выступают на глазах, конечно же, только из-за сильных сжиманий. — Хиро нуждается в лечении, — вместо привычного вопроса слышится ясное утверждение факта. Мальчик резко поднимает голову, смотрит в белое «лицо» Бэймакса чёрными глазами, в которых едва заметны странные искры, и снова поджимает искусанные губы. От робота пахнет лекарствами, как в аптеке, едва различимо можно унюхать полынь среди всех этих вихрей запахов. Полынь умело применяется при очистке организма от паразитов, вот только его личного паразита уничтожить невозможно, хотя очень бы хотелось выпить даже пять настоек из горькой травы, лишь бы не чувствовать, как что-то пожирает изнутри, как крыса. Хиро снова толкает мягкое, воздушное тело в попытках вырваться и шипит едко ложь, въедающуюся хлоркой в его сознание. — Нет, не нуждаюсь. Для Бэймакса резкий ответ становится больнее, чем хлёсткий удар бичом. Но он робот. Но он должен слушать исключительно все приказы своего хозяина. Но Бэймаксу почему-то всё равно хочется наплевать на слова Хиро и сжать сильнее. Но робот уходит и выключается в тишине, потому что… робот, тут всё ясно и просто. *** — Кто со мной пойдёт завтра в кино? — Хани с радостным блеском в глазах прибегает к ним, вся запыхавшаяся, и тонкими пальцами держит пять ярких билетов в ближайший кинотеатр. — Бесплатные, ребят, я выиграла бесплатные билеты! — она готова вот-вот прыгать от счастья, в которое не хотелось поначалу верить, и улыбка широкая не сходит с её губ. — Простите, ребят, но без меня, — Хиро быстро встаёт из-за стола, противно скрипя по металлическому полу ножками стула, хватает в руки рюкзак, закидывая на плечо, и собирается уходить. — Хиро, — голос Лемон кажется уже не таким уж и весёлым, как раньше; мальчик не видит, как она сжимает билеты и смотрит ему в спину с тревогой в зелёных глазах, — что-то случилось? Хани любит нос совать в чужие дела. Хани по-другому не умеет жить. Хани — яркий лучик их команды. «Их» ли? Входит ли сам мальчик-гений пятнадцати лет в эту команду героев, спасающих город? Разве он сам не нуждается в срочной помощи умелого доктора с приятным добрым лицом? К чёрту. У Хиро из-за сотни вопросов разрывается голова. — Я буду работать над проектом, — повернувшись, он слегка улыбается уголками губ, стараясь показать извинение и подбодрить девушку. — К сожалению, свободного времени почти нет. Хиро сжимает кулаки до хруста пальцев, костяшки непривычно белеют, но этого, конечно же, никто не видит, у него руки жалко спрятаны в карманы тёмной толстовки. Хочется отвернуться, спрятать взгляд и бежать, бежать, бежать, не разбирая дороги под ногами, не замечая, куда бежишь так отчаянно, что лёгкие слишком жёстко жжёт. Мальчик не понимает такого странного желания. Тряхнув головой, убирает чёлку с глаз и уверенно смотрит Хани в лицо, надеясь, что умение искусно фальшивить поможет и в этот раз. — Прости. — Ничего страшного, — Лемон улыбается ободряюще так, тепло. — Сходим вместе как-нибудь в следующий раз. Хиро молчит. На Хиро его же ядовитая фальшь не действует совсем, поэтому в Хани он видит, как она пытается совладать с дрожащими губами. Все понимают, что будет через пять дней. Все понимают, что Хиро через пять дней в институте не появится, а запрётся в своей душной комнате, закрыв плотно занавески окон. Все понимают, что через пять дней станет шесть месяцев, как мальчик, чьи сверстники гуляют и впервые влюбляются, познаёт горькую боль слова «потеря» и учится жить по-другому, не надеясь на крепкую руку помощи. — Удачи, Хиро, — девушка с волосами цвета пшеницы шепчет ему на прощание то, чего слышать он не хочет, ему до просто очерствения больно это слышать. Гений не отвечает, а просто ждёт, когда автоматические двери закроются за его спиной, его глаза закрыты, дыхание выровнено до идеала, горло же совсем не сжимает тисками противный ком. Плакать не хочется. Кричать не хочется. Упасть на колени не хочется. Абсолютно ничего не хочется. Хиро напоминает себе пустую оболочку, исчерченную ссадинами, наполненную сотнями противоречий. Он знает, что все близкие хотят ему помочь, вот только почему-то их честная надёжная помощь лишь сжимает ему на шее тугую петлю. Услышав характерный звук открывающихся дверей лифта, Хиро уверенным шагом направляется к выходу, за спиной — старый рюкзак, живший с ним ещё тогда, когда ему было лет семь. Самый первый рюкзак, подаренный человеком, который не-осознанно пускает по его венам холодный яд. Его уничтожили, растоптали мощными ногами, изрезали тупым ножом и выкинули, как никчёмного пса. Хиро, как и подобает псу, зализывает раны, не доверяя времени. Конечно, время — хороший доктор, оно лечит, вот только, видимо, мальчик с незаживающими шрамами не доплатил ему. Что ж, придётся зализывать раны, как и раньше, когда ещё в школе за то, что другой, били и издевались. Мысли о том, что тогда не только внешние царапины были с любовью намазаны йодом такой родной рукой, не успевают пустить свои корни вглубь сознания, самоуничтожившись. *** — Он виноват, — Хиро подаёт голос с кровати, тупо глядя в потолок, даже не хочется думать, почему голос слишком хрипл. — Он виноват. Виноват перед всеми. Виноват передо мной. — Профессор запутался в своих желаниях, Хиро, — Бэймакс тихим, но уверенным голосом пытается его отговорить от таких странных несвойственных — для кого? — мыслей, программа, заложенная в нём, ищет средства лечения. — Профессор не достоин ненависти, его нужно только жалеть. Слова — как отражение его слов. Тихий, успокаивающий тон — как двойник его тона. — А я не о профессоре, — мальчик цедит сквозь зубы то, что родилось внутри уже очень давно. — Я о нём. — Здесь, — воздушный робот прижимает большую ладонь к своей груди, там, где у каждого человека бьётся сердце. — Т… — Нет! — Хиро вихрем вскакивает с кровати и смотрит на личного доктора яростным, загнанным в угол волком. — Не смей произносить его имя! — Здесь, — Бэймакс упрямится, показывает, что он не просто какая-то машина без всяких чувств, капелька их в нём всё же есть и твердит отчаянно, что стоит начать. — Здесь. Тадаши здесь. Тадаши здесь. Тадаши. Здесь. — Его нет здесь, Бэймакс, — мальчик-гений, которому сейчас всё кажется безумно глупым, чеканит каждое слово, превращая его в сталь. — Его нет здесь… нет, Бэймакс, он попросту ушёл, испарился, сгорел. Он оставил меня, не разрешил пойти вместе с ним, умер в одиночестве, будь я там, я бы всё придумал, я бы всё смог решить, потому что я гений, Бэймакс! Я — чёртов великий гений, которому пятнадцать! Я бы смог решить ту дьявольскую проблему с взрывом и пожаром! Но нет, ему захотелось сыграть в героя, в защитника, в спасителя, да в кого угодно, он побежал, не думая, в огонь ради кого? Ради кого, Бэймакс?! Ради Каллагана, который оказался жив, который доставил всем огромную кучу проблем! Я устал, я похож на выжатую губку. Мне снится этот пожар, его спина, его уверенное обещание, что он вернётся. Это дерьмо, Бэймакс, не покидает меня и сжирает, как паразит. Хиро затихает, тяжело дыша, сжимая кулаки, кусая губы, стараясь успокоить и спрятать то, что вышло наружу ледяным, жёстким потоком, который наотмашь хлестал словами. Его бьёт крупная липкая дрожь, ноги не слушаются, но он упорно стоит, подняв голову, смотря на того, кто так уверен, что тот, чьё имя начинается на букву «Т», здесь. Бэймакс стоит, поражённо глядя в одну точку, на потёртый пол. Программа, до этого спокойно исследовавшая данные о лечении хозяина, сейчас сдаёт отчаянно сбои. Потому что лечение не находится. Потому что в этот раз лечением стать старший брат не может. Потому что Хиро — мальчик, хранящий внутри себя холодную, непоколебимую сталь, от которой невозможно вылечиться чужими средствами. — Хиро нуждается в лечении? Если бы голос не был механическим, то Хиро мог бы с уверенностью сказать, что голос друга предательски дрожит. Воздушный робот впервые не уверен в своих средствах, ему впервые становится страшно от неведения, от неспособности помочь нуждающемуся человеку. Мальчик, похоронив всю злость в дальнем углу сознания, подходит к нему, касается мягкого плеча и улыбается криво так, горько. — Бэймакс… от этого не спасает никакое средство. — Тепло спасает. И Хиро, не выдерживая, начинает вдруг надрывисто, почти истерически смеяться, держась за живот. Роботу поначалу кажется, что всё разрешилось само собой, что можно теперь отключиться и идти спать, вот только мальчик так ещё никогда не смеялся. С нотками пожирающего сожаления, с горстью разрывающей тоски, с ломанием горечи, вонзающейся, точно нож, оглушительной, точно выстрел. Бэймакс понимает, что болезнь поглотила Хиро целиком и пустила ядовитыми розами корни где-то в районе лёгких. — Ничего не спасает, — жёстко, наотмашь; с горечью хриплым голосом, доходящего до самого нутра. — От этого не спасает даже самое лучшее лекарство. Даже тот привычный для тебя метод — объятия. Они тоже не спасают. Теперь. Не. Спасают… Господи-боже, Бэймакс, «Тадаши здесь» не спасает, потому что Тадаши не здесь. Пойми правду и иди спать. Бэймакс стоит, наклонив голову. Бэймакс не понимает, ему сложно идти против системы, заложенной с самого создания. Но ему нужно, потому что Тадаши теперь не его друг, не его хозяин. Теперь им стал мальчик-гений, напоминающий самому себе пустую ненужную оболочку без смысла. — Хиро не нуждается в лечении. Сообщает прописную истину сам Хиро. И Бэймакс, до сих пор наполненный непониманием, с протяжным звуком выключается, оставляя мальчика одного в пустой комнате, где тусклая тишина — гранит на его плечах. Подходит к деревянной тумбочке и глядит, сощурившись, в своё улыбающееся лицо. Он счастлив, ему весело, его плеча касается родная знакомая рука того, кто никогда не уйдёт. Так, конечно же, Хиро думал. На самом же деле реальность оказалась настолько опустошающей, что к ней он готов не был даже на грамм. Она из него вытащила всё, что можно было вытащить, и сожгла, думая, что теперь потерянный мальчик останется один. Вот только он не один… к сожалению до боли в груди. — Во мне всё ещё сидит сталь. Я сделан из стали, — он уверяет брата с фотографии, сжимая кулаки и стараясь не отводить глаз, ломающимся голосом. — Слышишь? Я сделан из стали, поэтому меня не сломить. Мальчик… ты наполнен горечью и тоской. Внутренняя сталь твоя от этого не спасает. Твой личный Ад до сих пор с тобой. Мальчик, ты заржавел, слышишь?