Там, в зеркале...

Вы когда-нибудь сходили с ума? На короткий непоправимый миг? На несколько бесценных минут? Даже зная, что это непростительная, жестокая, душащая ошибка? Нет? Вы - счастливый и разумный человек. А я - старый глупец. В этом мире у меня тысячи фанатов - верных, страстных, влюбленных, критичных и острых на язык. Но с недавних пор у меня появился еще один фанат, и это фанатское обожание в его больших серых глазах однажды свело меня с ума. Он невыносимый. Противоречивый, непредсказуемый, своенравный, но добрый, наивный и милый мальчишка. Иногда мне с ним легко и безумно удобно - как когда-то с Фредди. А с Фредди нам бывало очень хорошо, очень комфортно - такое не исчезает из сердца с годами. Но иногда хочется затащить этого гламурного забияку в комнату и отстегать по своенравной горделивой заднице - пусть хоть иногда слушает советы, пусть хоть иногда не выпендривается, пусть ведет себя как взрослый мужчина! Он частенько выводит меня из равновесия. Иногда чересчур увлекается. А я в последнее время слишком нервно на него реагирую - хотя с ним нельзя быть "не слишком". Он за секунду может привести меня в самое добродушное расположение духа, но и за такую же короткую секунду может заставить меня повысить в гневе голос. Он смущает меня и тревожит своей горячей привязанностью ко мне но и своей демонстративной независимостью. Он сбивает меня с толку. Сбивает... До бессонницы и дурных мыслей. Но я шлифую защиту. И не даю ему "зарываться". " Адам, ты в очередной раз переврал слова песни. Может, пора на саундчеках не новые туфли разнашивать, а петь в полную силу? " " Адам, здесь не надо в такие верха, людям будет слишком непривычно! " " Ваш клуб с Руфусом сегодня отменяется, надо обсудить саундчек для Японии " " Ты бы глянул видео с Фредди этой песни. Ну, поиграй, повеселись во время нее! " " Адам... " Бла-бла-бла. Так забавно наблюдать, как с него в такие моменты слетает прилипшая за несколько лет сольной карьеры "звездная пыль", и он замирает на месте, подается навстречу, хлопая длинными ресницами от моих слов-шлепков, и привычно закусывает губу. Я знаю, что поступаю жестоко, выговаривая ему при всей группе, а еще при работниках сцены, осветителях, менеджерах шоу. Но по-другому он пропускает мои слова мимо ушей. Он очень самоуверенный. И легкомысленный. Ему нужна твердая рука. Моей "твердой руке", на удивление, он поддается. Что бы ни произошло, что бы ни случилось, он делает так, как я скажу, делает послушно и незамедлительно. В такие моменты я чувствую себя странно - мне становится немного жарко, а в низу живота собирается приятное томление. Я боюсь этого и не хочу этого, но стоит мне встретить преданный, счастливый, сероглазый взгляд, чувство вины и неправильности происходящего уходит. Он же счастлив делать то, что я прошу! Почему я должен чего-то там бояться? Опасная зона. Когда ищешь оправдание своим поступкам. Смешно, но он стесняется меня. Он, Адам Ламберт - грех, секс, откровенность и свобода - стесняется меня, далеко немолодого мужчину, пусть и гитариста легендарных Queen. На самих шоу он жутко старается - "зажигает" и валяется у меня в ногах, изгибая красивое аппетитное тело, дразнит зрителей языком, жестами и недвусмысленными движениями бедер. Дразнит их отчаянно и бесстрашно. И дразнит меня, может и не догадываясь об этом. А может, и догадываясь. Потом подходит после шоу, блестит влажными глазами и "светит" пылающими щеками, спрашивает, как примерный ученик у своего учителя: - Брайан, как, нормально было? Я не очень перегнул с эмоциями? Как думаешь, им понравилось? Смеюсь от души. И вдруг неожиданно для самого себя цепляю его подбородок и крепко сжимаю. Он нервно облизывает губы, пуская мое сердце в немыслимый бег, не отстраняется, лишь глядит потемневшими глазами. И в них вопрос совсем другой. " Тебе понравилось? " И вот тогда я впервые позволяю сойти себе с ума. Делаю шаг к нему. Он по инерции - от меня. Удерживаю его голову и шагаю ближе. Он хочет сбежать, но некуда - за его спиной стена. Склоняюсь к нему, решительно и быстро. Целую его развратные губы и чувствую, как он задыхается от моего напора. Отстраняюсь и теряю себя в удивленно-испуганном взгляде. Выпускаю его лицо, чувствую, как горят собственные щеки, и шучу. Желаю снова сбить его с толку: - Вот теперь ты полностью занимаешь место Фредди, малыш. Ты даже целуешься похоже! Спасибо тебе за забытое воспоминание. Ухожу побыстрее, стараясь не думать, что сказал гадость. Иначе от чего бы так дрожать его накрашенным ресницам? И он, дурачок, обиделся. Сильно и недобро. А я даже не знал, как объяснить, что в тот момент мне было так стыдно за собственный поцелуй, что ляпнул я первое, что пришло в голову. А он придумал месть. Персональную. Мне. Почти каждый вечер уезжал с Руфусом, весь расфуфыренный, надушенный, накрашенный, как шлюха. Возвращался пьяненький, блестел глазами и облизывал опухшие от поцелуев губы, звонко хохотал и делился впечатлениями от похождений. Мы с Роджером тянули вино, а они с Руфусом кичились перед нами победами в постели. Я бы мог это ему простить, если бы он не знал о моих чувствах - он теперь знал и правила игры изменились! Мог бы простить, если бы он устроил лишь пару "загулов". Но он все знал и видел по моим глазам, но продолжал измываться. Я сидел и слушал его вызывающие рассказы. Хотелось вскочить, отхлестать по губам, что так невинно вещают о греховном. Хотелось затащить в ванную комнату, смыть эту вульгарную косметику с его физиономии, стащить с его тела эти невозможно развратные узкие шмотки и... В голове даже шумит от этого "и". Злюсь по-настоящему, ухожу из комнаты. Слышу сквозь грохот сердца в ушах, как Адам замолкает и испуганно спрашивает вслед: - Ты куда, Брайан? Опасная черта. Когда не можешь совладать с собой. Весь следующий день я его мучаю. Он чувствует вину и всеми силами старается ее загладить - ходит за мной по пятам, советуется в какой-то ерунде, извиняюще заглядывает в глаза, кусает красивые губки. Но мне неприятно сегодня смотреть на него. Он накрашен, так же как вчера, и я поневоле представляю, как его губы, его скулы, шею слюнявил вчера чей-то пьяный жадный рот. Мне противно. Гоню его от себя. Кричу на него. Один раз даже отпихиваю с силой, когда спешу на встречу с местными организаторами шоу. Стараюсь забыть о нем хотя бы на ближайшие пару часов. А он бродит привидением по залу. Ждет, когда я вернусь, смотрит в мою сторону печальными глазами. Игнорирует вопрос Роджера, будет ли он петь сейчас. Поросенок... И конечно, получает как следует, когда я возвращаюсь. Больно сдавливаю его локоть и холодно выговариваю: - Я понимаю, что тебе скучно, и ты не можешь дождаться конца шоу, чтобы свалить в клуб и поработать там членом. Но будь добр, не демонстрируй этого так явно и при всех! Ты слишком много себе позволяешь - это перебор, Адам! Толкаю его к микрофону. Беру гитару в руки и кричу Роджеру: - Начинай. Давай сегодня с Another one bites the dust. Играем. Время вступления вокала, а Адам молчит. Чувствую, как сейчас просто взорвусь от бешенства. Ну, что он испытывает меня? Я ведь не двадцатилетний какой-нибудь эмо, со мной нельзя заходить за некоторые грани. Поднимаю голову. Адам стоит, судорожно вцепившись в микрофон, смотрит в пол. Рявкаю: - Адам, да что с тобой, почему ты не вступил? Молчит. Глаз не поднимает. Вздыхаю обреченно и иду к нему. Спрашиваю: - Что проиходит, почему ты не вступил? Ну-ка, посмотри на меня! Нехотя поднимает взгляд. Подозрительно блестящий взгляд. Обиделся. Хочется обнять его и погладить по голове - такой у него сейчас беззащитный, израненный вид. Но нельзя! Он меня мучал неделю - я из-за него за эту неделю выпил чуть ли не больше, чем за целый год! А тут он смотрит побитой собачонкой, и я уже готов перед ним на колени... Нет, держаться! Не поддаваться. Отхожу спокойно. Снова киваю Роджеру:"Начинай!" Роджер, чуть помедлив, начинает, и Адам в этот раз вступает вовремя. Но голос его точно пережат, перетянут, дрожит и не может подняться ввысь. И тогда я прекращаю играть. Почти сразу же замолкают ударные, потом и Адам. Понуро вешает голову, снова смотрит в пол. И жалко его, и злость за такое его своенравное поведение не дает мне сдаться: - Что с твоим голосом? Почему он дрожит? Ты плохо чувствуешь себя? - Брайан, слушай, может, ты как-то не так строго... Это пытается вмешаться Роджер. Не позволяю, сразу осаждая: - Родж, не надо, прошу! Не вступайся за него! Он себя ведет, как капризный избалованный ребенок. Вместо того, чтобы распеваться, шляется и ничего не делает! Мы себе не позволяем расслабиться, а он позволяет! И в клубы, и по танцам, и сидеть допоздна в интернете, и не выкладываться на саунд-чеке, и... Но невыносимый гордец и тут не может смолчать. Вскидывает голову, вцепляется в микрофонную стойку и бросает мне в лицо: - Я думаю, твои претензии можно было прекратить перечислять уже на "клубах"! Почему тебя это так задевает? В чем дело, у тебя не хватает впечатлений, или хорошего траха? Могу в следующий раз взять с собой. Может, ты тогда не будешь так злиться и портить всем настроение? Договаривает. А потом испуганно замолкает. В зале полная тишина. Лишь мои шаги гулким эхом разносятся по пространству. Подхожу к нему, смотрю на его лицо, все залитое слезами. Он шепчет безостановочно: "Прости... Прости... Прости..." Я же трясусь, как в лихорадке, от его прилюдного оскорбления, поднимаю руку. Он крепко зажмуривается, видимо думая, что я сейчас ударю его. Но я лишь отцепляю его побелевшие пальцы от микрофонной стойки и тихо говорю: - Иди-ка, отдохни. Ты и себя мучаешь, и меня. А я не слишком вынослив, знаешь ли. Опасная территория. Когда ты знаешь, что принесешь боль, но не можешь остановиться. Когда я захожу в нашу завтрашнюю гримерку, чтобы оставить кое-какие вещи, Адам залетает следом. Захлопывает дверь за собой и прислоняется к ней спиной. Тихо шмыгает носом, а потом просит в очередной раз: - Брайан, прошу, прости. Я не знаю, что на меня нашло! Я сволочь и хам, и... Прости, прости меня... Прошу не молчи, скажи что-нибудь! Опять. Опять он играется. Снова спрятал своего бунтаря и шлюху и достал из багажа невинность и мальчишеское обаяние. Оборачиваюсь, желая крикнуть, чтобы он проваливал и не доставал меня. Но не могу. Смотрю на него, всем телом вжавшегося в дверь. Лицо совершенно чистое, все блестящее не от привычных блесток, а от слез. Глаза не накрашенные, потрясающей прозрачности - видимо, тоже от слез. Рыжая челка растрепалась и висит на глазах, а растянутая футболка съехала на одно плечо, почти оголив другое. И я больше не в силах сопротивляться. Шагаю к нему, наваливаюсь сверху, вжимая всем телом в дверь. Удерживаю его за шею и целую в этот испорченный, идеальный, сладкий, ядовитый рот. Теряю голову от его этого неповторимого яда... Он не отталкивает, не отворачивается, лишь судорожно дышит. Его лицо все мокрое от слез. Я покрываю нежную соленную кожу поцелуями и чувствую почти физически, как наступаю в капкан и его тяну следом. Нам нельзя делать то, что мы делаем! Это ошибка. Блажь. Это похоть, и у нее не может быть будущего! Мы не имеем права тут так прижиматься друг к другу, ведь я в отцы ему гожусь! Почему он мне позволяет, почему не оттолкнет, не закричит, не ударит? Шарю жадными руками по его телу. Залезаю под тонкую футболку, желая почувствовать его кожу. Присасываюсь с грубым поцелуем к его оголенному плечу, потом кусаю рядом, где ключица. Он стонет и запрокидывает голову, ударяясь затылком о дверь, и я чувствую, как мой член тоже вскидывается в штанах, не в силах не реагировать на его молодое тело. Он робко касается моей спины. Потом чуть усиливает напор, но я хочу все сам. Отрываю его руки от себя, вдавливаю запястья в дверь, а сам просовываю колено между его ног. Смотрю на него, как коллекционер на пришпиленную бабочку - он дрожит и елозит, кожа бледная, и рыжие веснушки по всему телу: на щеках, на лбу, на носу, на губах. В глазах абсолютное обожание и доверие, и еще что-то опять похожее на стеснение. И именно это стеснение в его глазах - стеснение фаната перед кумиром - окончательно сносит мне "крышу". Дергаю его на себя так, что он падает мне в объятия с тихим вскриком. Волоку его через всю комнату и толкаю на гримерный столик. Прямо перед огромным зеркалом. Стараюсь не смотреть в это зеркало - не хочу нас видеть. Расстегиваю ему штаны и рывком поворачиваю к себе спиной, сдергиваю джинсы. С силой прижимаю его к столу, замираю на секунду, пытаясь восстановить дыхание. Глажу по гладкой белой попе, по веснушчатой пояснице, а сам расстегиваю свою ширинку. Выдыхаю с облегчением, когда мой текущий член оказывается на свободе, приставляю его к горячему подрагивающему телу подо мной. Смачиваю пальцы и засовываю их в Адама, слушаю его тихое поскуливание. На короткое мгновение все же ловлю наше отражение в зеркале и поспешно отвожу глаза. Сдавливаю его талию и, приставив мокрую головку к его анусу, насаживаю, едва сдерживаясь от желания сделать это быстрее. Он все равно не выдерживает и вскрикивает, скребет пальцами по столику, пытаясь отстраниться, избежать ощутимой боли. Я лишь прошу потерпеть и крепче сжимаю его талию, оставляя пятна от пальцев. Дрожу вместе с ним, судорожно дышу вместе с ним, но как я хочу продолжения! Проталкиваюсь до конца, перевожу дыхание. Начинаю двигаться. Снова шепчу успокаивающие ласковые слова, пока он скручивается от боли и кусает свои наманикюренные длинные пальцы. Двигаюсь чуть быстрее, то сжимая, то разводя его нежные ягодицы, и от возбуждения ловлю разноцветные пятна перед глазами. Наконец, получаю от него стон удовольствия, и теперь ничего больше не сдерживает меня. Вбиваюсь в него, вколачиваюсь, а его кидает туда-сюда по столу. Он теперь стонет безостановочно - приоткрыл алый влажный рот, запрокидывает голову, прогибает поясницу. А я как зачарованный смотрю на его тело - он гибкий, словно змея, мягкий и белокожий, горячий, а еще удивительно тонкокостный. Его запястья, щиколотки, шея тонкие и стройные, как у девушки, тоньше даже чем у меня! Отчего-то меня это страшно заводит, и я хватаю его руки и завожу ему их за спину. Он теперь совсем беспомощный... Он сводит меня с ума своей покорностью и чувственностью, отзывчивостью на любое касание. Удерживаю его руки крепко перехваченными и ложусь сверху. Вбиваюсь, уже находясь на грани. Но все же, когда кончаю, оказываюсь не готов к такому мощному оргазму. Шиплю, зажмуриваюсь, изливаюсь в него. Утыкаюсь носом в рыжий теплый затылок, целую в короткие пряди, затихаю. Но он тут же возится подо мной - лежать-то неудобно и больно. Тогда я с сожалением отстраняюсь, делаю шаг на трясущихся ногах от стола и смотрю, как он с трудом отлепляется от жесткой поверхности. Соскальзывает на пол, не устояв на ногах, остается там сидеть со спущенными штанами. Он весь перепачкался спермой - своей и моей - но даже такой растрепанный, измятый, с красными метками моих поцелуев, выглядит счастливым и светящимся. Смотрит с пола на меня серыми искрящимися глазами, убирает влажную челку со лба, несмело улыбается мне. Его футболку я в итоге порвал, и теперь он сидит передо мной почти голый. И этот взгляд... Совершенно влюбленный. Совершенно откровенный и незамутненный. Он принадлежит мне. Он любит. А я... Я должен сделать то, что должен. Я-то, в отличие от него, видел "нас" в зеркале. Застегиваю брюки, одергиваю рубашку, убираю волосы со лба. Смотрю на него, стараясь пропитаться, запомнить эту нежность и преданность в глазах. Влюбленность. Ведь я вижу ее последние секунды. А потом наотмашь. Так, чтобы не простил, не забыл и не вздумал никогда выяснять отношения: - Неплохо развлеклись. Знатно выпустили пар! Прямо чувствую себя лет на двадцать моложе. Но... давай не будем повторять! Трах мешает работе! Я уже когда-то это проходил, так что можешь верить моему опыту. Давай, малыш, одевайся. Наше такси заказано на шесть. Территория отчуждения. Вроде чувства существуют такие же сильные, но каждый из нас их вытравливает, топчет, ликвидирует собственным эксклюзивным способом.