Ende des Schweigens

На улице обещали осадки, ветер и снег с дождем. На улице обещали метель, и он вспомнил как впервые ступил с поезда на заснеженную тропу платформы в такую же метель. Вечно бегущий - он прогулочным шагом отправился по этой дороге неспешно, двигаясь навстречу возмездию за все совершенные грехи. На улице обещали осадки - но в этот вечер ветер бился в истерике, разбивался об окна бара в агонии, а снег (жестокий, будто человек) - оседая на коже, холодом своим невменяемым... Жег. Она сидела в баре со своими закадычными дружками, танцевала, задирала в воздухе стакан, стреляя в его сторону глазами. Она стреляла в него глазами, будто это пули, а взгляд, безнадежная, отводила сбивчиво - не выдерживала его каменный, хоть старалась изо всех сил. Пули были холостыми. Они отскакивали от него, как от брони, сыпясь под ноги, а особо быстрые застревали между ребер, но не ранили. Ривай усмехнулся - пули её взгляда вколачивались в его тело, и (он чуть кайф не словил от этого) - внезапно зверь внутри него вздрогнул и медленно открыл глаза. Кровь импульсами толкнула его изнутри и понеслась по жилам так, что вены на руках забились волнами. Ривай в последний раз перевел на нее взгляд, плавно двинулся на выход. И как кстати, глупышка - она выпорхнула на улицу вслед за ним в течении минуты, ломая почти ноги свои на этих каблуках. - Я подышать! - веселое и взволнованное она бросила друзьям, обернувшись на ходу у порога. Так спешила. "Куда без куртки", - явно брошенное ей в спину громилой, было нагло пропущено мимо ушей. Идеальное совпадение. Туфли её утонули в снегу, и она тонула в этом болоте, не желая себе смерти, но шкурой ища опасность на каждом шагу. Ей против воли так хотелось приключений? Ему необходимо так... Было её прикончить. - А вы всё так же неизменно оказываетесь там где есть я, Фридрих, - она легко оступилась, со смехом выдыхая облачко пара, и его волна прошила по позвоночнику, когда он представил, насколько теплой окажется её кожа вблизи. - Не я выперся в одном платье на улицу именно в тот момент, когда здесь стоишь ты. - О-о, дико радует, что вы не в платье, это главное, - сука, насколько теплой могла быть её кожа вблизи, и насколько горячей она будет в его руках, на контрасте с ледяными ладонями. Ему останется сковать пальцы на этих ребрах, и она треснет - не как хрустальная ваза. А змеиная чешуя - он оголит её до мяса и прочтет, наконец, эти черные мысли, они заскрипят у него сахаром на зубах, он превратит их в пыль и выплюнет ядом ей в лицо. А пока просто травил её сигаретным дымом, а она стояла под этим снегопадом, глотая с жадностью терпкий зимний воздух, будто совсем не смущало её отсутствие верхней одежды, и что ветер сейчас собьет её с ног. Ривай скорчил полное отвращения лицо и почти закатил глаза, когда потянулся к лацканам своего плаща. Ткань порывисто взлетела в воздух и приземлилась тяжестью на слабые плечи, вздрогнувшие то ли от неожиданности, то ли от холода. Ему было невыносимо делить с ней одно пространство. - Дико радует, что ты простынешь и скоро не будешь так много трепать своим длинным языком, - он вскользь бросил на нее незаинтересованный взгляд и, не глядя, отправил догоревший окурок в урну у дороги. - Плащ аккуратно повесишь на крючок, когда зайдешь внутрь. И не пялься. И не пялься так. Черт возьми. Дыхание пахло спиртом и снегом. Ривай скрылся за дверью заведения. Ханджи вдохнула глубже воздух, пьяный и отрезвляющий; ветер пробрался под воротник чужого плаща и, невольно, она засунула руки в карманы, чтобы согреться. И внезапно застыла. Расширившиеся зрачки импульсом ударили по глазам, вспышка на секунду ослепила её. Вспышка ужаса была настолько сильной, что вытеснила чувство страха - она даже не успела испугаться. И когда замерзшие пальцы, не слушаясь, нащупали очертания револьвера во внутреннем кармане, осознание качнуло её на негнущихся ногах так, что только ветер, ударивший в грудь, удержал её равновесие. Ханджи очертила каждый гладкий и неровный сгиб оружия и не поверила, не поверила. Не поверила. В кармане его плаща лежал револьвер, из которого убили ту самую женщину. *** Она повесила плащ на крючок внутри так аккуратно, будто там была тикающая бомба. Она тихо попрощалась с удивленными Майком и Нанабой, ссылаясь на забытые дела, и не обернулась, словно мышь проскальзывая к выходу. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понимать - напряженную её спину неотрывно провожали светлые старческие глаза на этом юном, пугающем своей молодостью окаменевшем лице. Сколько лет ему было, двадцать, сорок пять? По дороге домой она шла удивительно спокойно, делая вид, что вздрагивает от порывов ветра, а не от страха в любой момент получить выстрел в спину. По дороге домой она шла спокойно, но на лестнице отеля взлетела на три пролета за доли секунд, трясущимися руками отпирая дверь в пустой номер. Сколько лет ему было, боже, когда он убил свою первую жертву, ни на мгновение не сводя глаз с прицела? В пол-голоса она напевала тот немецкий гимн и истерически улыбалась - это немного отвлекало. Вещи беспорядочно летели в чемодан, молния не закрывалась, ослабшие ноги подкашивались, пока она безуспешно боролась с замком. Дура. Дура, она так неосторожно начала упиваться этой жизнью, забыв про инстинкт самосохранения, что не заметила этого прямо под носом. Всхлипнула, чуть не расхохоталась в тишину комнаты - он оставил пистолет в одолженном ей плаще не по ошибке... Он хотел, чтобы она его там нашла... Развернувшись лицом к кирпичной стене, она втихаря на улице осмотрела орудие убийства, повторяя каждый отпечаток его пальца - ноготь случайно задел курок, и она дрогнула, словно его палец из-за спины обхватил её поперек и нажал. В мгновении ока развернув дуло ей в грудь, и она не успела сказать... Как хотела жить и как вырывала эту жизнь зубами до него. Развернулась на пятках, без сил опустилась на чудом упакованный чемодан - господи, сколько всего она пережила до него... Он изживал её со свету - согрел своим плащом, чтобы труп её дольше хранил тепло, это был тот самый вызов, и да... Предупреждений об опасности было брошено столько, что только такой, как ей, оказалось невдомек. Она думала, уж её-то ударная волна не заденет, верила слепо... Не помня себя, Ханджи обулась у порога и с трудом подняла увесистый чемодан. Обращаться в полицию было бессмысленно, и он знал, наверняка, что хоть это она поймет. Нельзя было терять ни минуты - если быстро и незаметно она скроется из виду, это единственный выход, который её спасет. Ни Майк, ни Нанаба не будут знать - это не подвергнет их опасности. Найдет комнату на другом конце города, а утром сядет на ближайшую попутку до самого дальнего штата, куда её довезут. Будет собирать кукурузу с полей и ходить в провинциальные театры под открытым небом. Будет носить клетчатые рубашки и танцевать босиком на газоне у соседей. Если уймет сейчас дрожь в непослушных пальцах и провернет ключ в этом чертовом замке, будет. В нее влюбится какой-то симпатичный фермер, вроде милого Моблита, и никаких... старческих глаз на юном бессмертном лице, никакого спирта, никакого снега... Ханджи сдула выбившуюся прядь со лба и настороженно оглянулась по сторонам в темноте. По коридору, освещенному одинокой лампочкой, пошла, проклиная стук каблуков, да так и застыла на середине, выпуская из ослабших пальцев чемодан на пол. - Стоять. Подземельным эхом под кожей прокатилось и остудило. Мятно укололо кончики пальцев и распространилось в крови, будто моментальная болезнь - вверх к предплечьям, к жилкам на шее, до покрывшегося мурашками затылка. Это "стоять" сдавило ей позвоночник стальными щупальцами, и ей удалось лишь украдкой свернуть шею назад, безмолвно открыв рот в подобие непринужденного удивления. Она терпела сокрушительное поражение - губы складывались то ли в немой крик, то ли в детскую мольбу. Из черноты блеснули белые глаза. Ханджи моргнула и на автомате провела ладонью по щекам - слезы, застывшие в её глазах, блестели в половину не так ярко. В конце коридора, равнодушно поигрывая сигаретой между пальцев... Стоял он.