Ende des Schweigens

В Филадельфии штат Пенсильвания снег растаял. С крыш лилась вода, мешалась с желтыми листьями под ногами в бурую кашу, он брезгливо споласкивал обувь в лужах у тротуаров, даже не протирая салфетками, он наелся… Сыт по горло был. В Филадельфию зима еще не пришла. Стояли туманы. Цель, которую он преследовал, ускользнула чуть не из-под его носа, заведомо почуяв опасность, и он был зол… Да, черт подери, он был в ярости, когда что-то шло не по его плану. Тихой, студеной ярости, он не показывал её, не бросал в лицо, он не обрушивал её на первого встречного, но она, ярость – рушила города. Выжигала земли. Растворяла туманы. Русская падаль, ускользнувшая прямо из-под его носа, определенно держала курс восточнее вглубь штатов, и, впервые за всё время, он не то, чтобы не хотел… Он был не в силах рыть землю носом, охотничий пёс. Что-то давило ему в виски, что-то глухо лупило его в спину, что-то… Что-то толкало, не давая конкретный ориентир. Ривай отхлебнул пива из ледяного бокала, щелкнул колесиком зажигалки. Бар, где он сидел, даже в обед был погружен в полумрак. Обычно он выходил на улицу, чтобы не задымлять помещение, но этот полумрак тянул его, сковывал в тиски – его мрак здесь терялся, и можно на секунду… На мгновение было сделать вид, будто его и вовсе нет. Огонёк опалил фитиль и сигарета, мигнув в темноте, обуглилась, разъела бумагу, раз секунда, два секунда – потянула за собой тонкую волну серого дыма. Он качался в воздухе, будто усыпленный колыбелью, и Ривай курил, курил. Курил, пока последнюю из пачки в полную пепельницу… Не уронил. Бар находился недалеко от вокзала Филадельфии. У вокзала в ряд стояли автомобили, подбирая пассажиров за деньги. Попутчиком обратно в Нью-Йорк его взяла молодая пара на старом бьюике. Водитель, высокий пацан с узкой рожей то и дело огрызался на девчонку на заднем сидении. Ривай, на переднем, краем глаза кинул на нее взгляд – она ела крекеры, громко шурша яркой упаковкой, и вместе с крекерами дожевывала лезущие в лицо каштановые волосы. - Саша, – пацан чувствовал неловкость за нее перед тихим отстраненным пассажиром. – Саша, бога ради… Потерпела бы хоть до города. Девчонка, увлеченная едой, даже не снизошла до ответа. Ривай откинулся затылком на спинку сидения и безразлично уставился в окно. За окном был ранний вечер, стемнело. Горизонт спал – или был мёртв. Ривай не закрывал глаз, всё смотрел. Ему почти нравилось. Доехали быстро и без происшествий – водитель с разговорами к нему не лез, вопросов не задавал, все хмурился в дорогу перед собой, чтобы машину не занесло на поворотах. Ближе к Нью-Йорку дорога ухудшилась, но он отрешенно заметил, что осадков не было давно, видимость была прекрасной, и только гололёд на дорогах не давал сильнее надавить на газ. Они были в Нью-Йорке в пять тридцать по вечернему времени. Он всунул мальчишке пару купюр в напряженную ладонь, не поблагодарил, не попрощался. Мальчик скупо кивнул, не разжимая зубы, проводил взглядом сильную спину странного подозрительного мужика. - Ты какой-то напряженный был, Жан, - Саша с хрустом смяла пустую пачку из-под крекеров и немного озадаченно подняла брови, пожимая плечами. – И чего прицепился? - Он меня напряг. Дикий какой-то. Саша отследила глазами его вдумчивый взгляд. Засмотрелась, моргнула, словно смахивая видение. Дикий какой-то… - Дикий тут только ты. Пошли, поесть надо, глядишь, и полегчает. *** Он на десять минут заскочил в штаб отчитаться. Почти с удовольствием смотрел, как удивленно вытянулось у Пиксиса лицо, когда он доложил, что задание не было выполнено. - Цель скрылась в неизвестном направлении. Скорее всего, этот пёс свалил за сутки до моего приезда, зацепки не дали более точной информации. Я решил не действовать самостоятельно без дальнейших указаний, поэтому прибыл обратно, чтобы доложить обстановку. - Стоит ли это расценивать, как то, что Вы решили отказаться от выполнения задания, мистер Аккерман? - Я не в армии, чтобы вслепую выполнять приказы. И я не ищейка тебе, старик, моя задача – уничтожить цель. Заниматься её поисками не входит в мою компетенцию, так что поручи, будь добр, это кому-то другому. Отчеканил, эхом зазвенело. Пиксис примирительно поднял руки, согласно закивал, улыбнулся – по-отцовски, – подпер подбородок кулаком. Маньяк недоделанный. У Ривая шли мурашки от него. Он обманывал себя, врал, блефовал, бессовестно лгал. Мурашки… Были совсе-е-ем не от того… - Через неделю в субботу, встречаемся старым отрядом у Гюнтера, отметить новоселье, так сказать, - выйдя на улицу, Эрд снова накинул на голову капюшон и наскреб на клочке бумаги короткий адрес их нового места проживания. - Каждый был бы очень рад, если бы Вы пришли, подполковник Аккерманн. Выпьем, поговорим... Наверное, он не пошел бы ни под каким предлогом. Закрылся бы в номере с чаем и виски, почитал бы криминальную хронику в «таймс», в надежде случайно найти там свое имя, покурил бы на открытом балконе, пугая её своим дымом и присутствием. Чтобы носа не совала. Чтобы знала свое место. Чтобы помнила и... Твою мать. Не забывала. Ривай выдохнул последнюю струйку дыма и на ходу выкинул окурок в урну у дороги. Прицельно попал. Кто знает, он бы еще поиграл. Кто знает, он бы еще понаблюдал. Проклятье. Он… не хотел и знать её. Наверняка собрала вещи мигом, как только он захлопнул за собой дверь в тот вечер, да и дала дёру, наивно веря, что кому-то еще нужна, что он подастся её искать. Дурочка. Ведьма. Трусливая мышь. Наверняка чуть не сунула тонкую шею свою в петлю, но передумала, слабовольная, слишком ценила свою жалкую жизнь, наверняка побоялась смерти. Он даже думал вернуться, проверить. Осознание надорвало тогда последний нерв. Она не убьет себя. Дьявол, она не тронет себя и пальцем, кто сказал, что он первый… Кто сказал, что он последний? Она не умела общаться с мужчинами – эта естественность в каждом её жесте достигала внеземного уровня, и нет… Её не учили. Это текло в её крови. Он уехал из города, зная, что, вернувшись, не найдет и следа, того, что когда-то она жила тут, что когда-то ходила этажом выше, мешая ему спать, что когда-то извивалась в его руках, тянувшись пальцами к его лицу то ли успокоить, то ли в кровь разорвать. Поездка пошла ему на пользу. Чем дальше он был, тем легче было абстрагироваться. Ему до сих пор сложно было оставаться одному, но он приказал себе, что это лишь промежуточный этап на пути к полному отстранению, поэтому не отказал Эрду прийти на их вечеринку повидать старых подчиненных. Собирался быстро и без лишних церемоний. Приняв душ с дороги и тщательно выбрив затылок машинкой, он переоделся в чистую одежду и спустился вниз ловить такси. Её этаж был темным, как врата в ад, он не смотрел в ту сторону принципиально – не хотел знать. Он планировал вылезти из этой выгребной ямы, и эффективнее выхода, чем вычеркнуть из жизни всё, что было связано с тем днём, не нашел. Он был собран и отточен. Он владел своей жизнью на всех соизмеримых высотах – жизни всех остальных готовились к пополнению в его личную коллекцию. Он отыскал смятый клочок с адресом Гюнтера – его квартира находилась в километре от бруклинского моста, и он долго провожал взглядом из окна такси ребра темных волн, пока проезжал над рекой. Район был неблагополучный, еще и первый этаж, но его был не лучше, поэтому он лишь безразлично смерил взглядом спящего у стены бездомного и поднялся на один пролет, коротко постучав в дверь. Гюнтер открыл ему, не сильно прочно уже стоя на ногах – в руке он держал рюмку с каким-то пойлом, по цвету напоминавшим крепленое вино, и чуть не отшвырнул её в стену на эмоциях, когда понял, кто стоит перед ним. Риваю бы польстило. Риваю было глубоко насрать. Как обезьяну в зоопарке, его вместе с хозяином обступили Эрд в обнимку с беременной женой, топчущийся с ноги на ногу Йегер, подозрительный, но всё равно заинтересованный Ауруо, придержавший за локоть… Застывшую в неловкости Петру. - Подполковник Аккерманн… - она слегка оступилась, не зная куда девать взгляд, родная ненужная Петра. – Мы так… Ждали именно Вас. На ней было просторное вязаное платье; она подалась было в его сторону, но сделала шаг назад к Ауруо, мигом порозовев. Тот поднабрался и почти бросил ему взгляд с вызовом, была бы не тонка кишка. Тц. «Пошел ты». Они долго топтались на пороге, он не успевал отвечать на шквал вопросов, посыпавшийся на него лавиной, но камнем стоял на своем, достойно выдерживая в свою сторону повышенный интерес. Он не любил внимание – но настолько приковывал его к себе, что иногда не верил, что такое может быть. Он пользовался этим, с каждым разом всё более умело. Он знал, какой ажиотаж может вызывать. Он понимал, какую боль умеет причинять. Ривай скинул с плеч верхнюю одежду и отдал её Гюнтеру, отвлекая от себя внимание. Он стоял посреди переполненного светлого холла, но видел только тёмный номер, пахнущий тихой схваткой, потом и кровью; вот он вышел из душа, чистый, одетый, вот он из ванной шагнул в кухню, и на островке света из окна, она, голая, скрючившись на табуретке почти в позу эмбриона… Сидела. Она не плакала. Смотрела в одну точку, подогнув босую ногу под себя, в левой руке тлела его сигарета. Губы её в кровоподтеках, распухли так, будто он бил её по лицу, но он не бил. Просто сломал. Всего-то уничтожил. Тоже мне, событие нашла. Она, вроде, не дышала – просто выдыхала с такой трепетной дрожью, что бабочки в её животе дохли от дуновения этого ветра, её почти хотелось пожалеть. Он закрыл открытую настежь форточку и хмыкнул про себя. Не хотелось вовсе, вообще-то. Он даже не наносил ей телесных увечий – просто держал силой, чтобы не ушла. А как еще? Ривай поправил воротник темного пиджака и прошел по коридору, когда все расступились его пропустить. - Петра, заедет та твоя знакомая с друзьями или пока это все собравшиеся? – Гюнтер ухватился за горлышко бутылки и бережно потер его рукой, параллельно ища глазами, куда бы посадить новых гостей. Ривай раздраженно скривился. Ну кто там еще? - Скорее всего они будут чуть позже, очень интересные приятные люди, – Петра скромно улыбнулась и исчезла на кухне, помочь с приготовлением закусок. Она избегала подолгу находиться в комнате, будто пряталась от кого-то. Жаль. Играть в прятки он хотел почему-то всегда не с ней… Ривай посмотрел на наручные часы и тяжело закинул ногу на ногу. Ему почему-то внезапно стало спокойно и почти не скучно. Будто открывалась завеса, и начинался спектакль, в конце которого никто… Не должен был остаться. В живых.