Ангелы Монте-Кассино

Рев железа, языки огня — раскаленный ураган Мы теряли счет ночам и дням, корчась на земле от ран Ария – Атака мертвецов

Помнится, в детстве я любил играть в войну. Да и кто не любил? Тогда мы не относили друг друга к разного рода сторонам, просто были обобщённые враги и союзники. Маленькому мне тогда, да и сейчас тоже, казалось, что само слово "союз" несёт в себе смысл чего-то временного и непостоянного, того, что обязательно распадётся. Так и случалось – мы неизменно менялись ролями, а на смену прежним врагам приходили новые. Когда я успел повзрослеть? Я всегда знал, что буду военным. Сначала рядовым, после – офицером. Где-то за океаном отгремела Первая мировая, но мне было не до этого. Я не стремился заглянуть в будущее, жил одним днём. Прогулки ночным городом, разгульная молодость, женщины – уж куда без них? Тогда нам казалось, что беззаботная жизнь будет длиться вечно, а небо над нашими головами останется безоблачным... Какими мы были глупцами. Нельзя говорить, что война пришла внезапно. Были и причины, и первые отголоски, которые мы, уверенные в своей недостижимости, не заметили. Нашу семью не обошло призывное письмо для меня и брата; отец погиб ещё во время той войны. Сэм попрощался с невестой, чудесной девушкой, которая обещала дождаться, обнял мать и ушёл. Со мной, кроме мамы, не прощался никто. Шёл 1939 год, мне было двадцать семь. Я был готов покорить весь мир, сломить Германию и вернуться героем. Война не могла длиться долго, в этом я был уверен. На изломе 1943 года, уже дослужившийся до офицерского чина, я прибыл в место, в будущем ставшее печально известным своими кровопролитными боями и огромными потерями с обоих сторон – Монте-Кассино. Нам говорили, что немцы засели в аббатстве, за многие века вросшем в скалу на высоте более пятиста метров. Обзор, открывавшийся врагам, позволял беспрепятственно и прицельно обстреливать каждого, кто посмеет совершить подъём по практически отвесным тропинкам и дорогам. Конечно, начальство приказало нам во что бы то ни стало занять стратегически важную точку. Занять – или сравнять её с землёй. Генерал-лейтенант Марк Кларк, в составе армии которого я прибыл, изо всех сил противился несомненно глупому и безосновательному приказу, но вскоре сдался. 15 февраля горы сотряслись от серии мощнейших взрывов, которые разрушили аббатство. Один из снарядов упал в непосредственной близости от палатки, где работал с документами командующий Кларк. Там же был и я – с тех пор со мной иногда случаются приступы сильного головокружения, но я, считай, отделался малой кровью. Позднее нам сказали, что в монастыре не было немцев – обстрелы велись со склонов вокруг него. Напуганные и истощённые, люди просто убедили себя в том, чего не было. Глупость одних часто оборачивается кровью других. Несколькими днями спустя в лагере появился он. Бывший служитель аббатства, он носил титул облата и, по сути, был мирянином. Он помогал эвакуировать всех из зоны обстрела, но не ушёл. А ещё он умел держать в руках оружие и был выносливым – больше от него ничего не требовалось. Его звали Споком – и да, это чудное имя ему подходило. Незаметно я, обычно очертя голову бросающийся в самый омут битвы и плюющий на любую опасность, стал более осторожным. Если я погибну, то кто присмотрит за ним? Воспитанный нелюдимыми монахами, он оставался закрытым для всех, кто пытался приблизиться к нему. Вот только почему-то мне позволял вести с ним долгие вечерние разговоры в те моменты, когда обе враждующие стороны утихали, и можно было согреть себя стаканом чая.   Я никогда не привязывался к людям и покидал их прежде, чем могли возникнуть мало-мальски значимые связи. И то тёплое чувство самой возможности назвать кого-то другом неожиданным образом грело и поддерживало в самые трудные часы. Спока хотелось защищать, несмотря на его протесты, подкрепляемые недюжинной силой, скрытой в обманчиво хрупком теле. Наши беседы, прерываемые атаками врага, навсегда запечатлялись в моей памяти. Дни бежали, но мы так и не приблизились к проклятому проходу через горы, то прорываясь с огромными потерями, то отступая, теряя едва ли не больше солдат. Это была настоящая мясорубка, и я был уверен, что никогда не покину Монте-Кассино живым. Но долгими бессонными ночами я молился не за себя – за единстенного друга, дарованного судьбой. Спока, чью дружбу я не собирался разрушать признанием во всё более крепнущем чувстве, которое, я был уверен, останется без ответа. Иногда я позволял себе помечтать о том, каково было бы, притащи я друга в Айову. Несомненно, он оценил бы всю красоту золотых полей этого края, мы прокатились бы на лошадях... Далёкое будущее казалось мне таким недостижимым, и я обрывал себя. Однажды меня вызвали к командующему и сообщили о немедленном переводе в другую часть, где моё присутствие было важнее бесцельного топтания на месте в горах. Кроме того, в союзники добавилась армия поляков, которым было за что мстить немцам. Уезжать нужно было немедленно и, конечно, покидал это место я один. Выпросив у Кларка немного времени, я направился на поиски друга. Я нашёл его сидящим около костра рядом с другими солдатами. Вокруг Спока образовалось пространство, словно что-то незримое отталкивало других от него. Не знаю, как он чувствовал каждый мой взгляд и движение – так же, как и я его, но это не раз спасало наши жизни в горячке боя. И сейчас он перевёл взгляд с пляшущего пламени огня на моё лицо и встал, следуя за мной. Отдельная палатка – одна из несомненно приятных привилегий офицеров. Я разжёг лампу, пристроив её на небольшом столике, и присел на раскладную кровать. Глупость конечно – кто будет тащить её на себе в случае спешного отступления? Тонкий матрас подо мной прогнулся, приняв на себя вес ещё одного тела.  – Ты покидаешь это место, Джим, – прозвучал приглушённый голос Спока некоторое время спустя. Даже не вопрос – утверждение. Он вообще многое знал наперёд, даже такое, о чём я сам догадываться не мог. У меня даже сил отвечать не было, я лишь кивнул. На моё плечо опустилась тёплая рука, и мне стоило большого труда не дёрнуться от неожиданности. Нет, конечно, любое его прикосновение казалось слишком приятным для меня, но из нас двоих именно я нарушал границы личного пространства. – Твой долг состоит в том, чтобы помогать там, где ты нужен, – мягко, но настойчиво произнёс Спок, – и здесь тебе оставаться нельзя. Его неизменное спокойствие и непоколебимость были одними из тех черт характера, что всегда привлекали меня в нём, но тогда я взорвался, не выдержав груза скопившихся переживаний. – Боже, Спок, – закричал я, вскакивая на ноги, –неужели ты не понимаешь, насколько тяжело мне покидать этот проклятый город? Раньше я продал бы душу за саму возможность больше никогда не возвращаться в Монте-Кассино, не видеть этих рек крови, как погибают такие же солдаты, как и я, – я подошёл к столу, вглядываясь в пляшущий огонь лампы, из которого, казалось, на меня смотрели призраки прошлых лет. – Мне приказано уехать одному, а я всё бы отдал, чтобы увезти тебя из этой мясорубки. Генерал говорил, что на днях готовится очередное наступление на седьмое шоссе, пока поляки будут атаковать немцев в аббатстве. Если всё получится, мы победим, но потеряем огромное количество солдат. Если проиграем – то же, но жертв будет куда больше. Ты погибнешь, Спок, – с горечью произнёс я, – а я буду слишком далеко, чтобы помешать этому. За моей спиной воцарилось сосредоточенное молчание, обычно сопровождающее наши беседы. Только в этот раз Спок не обдумывал мои слова, в этом я был уверен. Он давал мне выговориться, несмотря на то, что время, отведённое нам, утекало сквозь пальцы. – Иногда я спрашиваю небеса, какими добрыми делами я заслужил такого друга, как ты, Спок. Порой мне казалось, что то чувство, которое возникло когда я впервые тебя увидел – обессиленного, усталого, появившегося из ниоткуда на той дороге – и которое день ото дня лишь крепло, я видел и в твоих глазах тоже... Не слушай мои слова, – грустно рассмеялся я, – я просто болтаю чепуху, вместо того, чтобы прощаться. Я обернулся, чтобы убедиться, что мои глупые, совершенно невовремя слетевшие с языка слова не обидели его. Спок стоял рядом, восхитительно близко, так, что я мог бы коснуться его, лишь протянув руку. Но в неверном свете лампы в его глазах я не видел обиды или омерзения, напротив, он смотрел с приязнью и бесконечным доверием – как было каждый раз, когда был рядом. Он пересёк разделяющее нас расстояние, невесомо коснувшись моего лица, словно давая возможность отстраниться, коей я, конечно, пренебрёг. – Джим, – в его устах моё обычное имя звучало отголоском диковинных молитв, – я никогда не перестану тебя слушать. И никогда не перестану ждать. Поезжай туда, куда зовёт долг, а я останусь здесь. – Обещаешь? – о, как многое я хотел бы ему сказать, но не смел нарушать волшебство этой ночи. Спок кивнул и посмотрел на меня недолгим взглядом, который, впрочем, заставил температуру в палатке подскочить на добрых несколько градусов. За тонкой стеной послышались шаги, а мгновением позже в помещение зашёл солдат. Мы отскочили друг от друга, словно ошпаренные. – Да иду я! – рявкнул я, не слушая его речь. Солдат козырнул и вышел. Я повернулся к Споку, подбирая слова, которые мгновением позже не понадобились. – До встречи, – только и сказал он, а потом прижался своими губами к моим. Я изо всех сил старался запомнить каждый миг его близости, не будучи уверенным, что мы оба вообще доживём до следующего утра. Наверно, я выпал из реальности, поскольку всё, что запомнилось мне после – лишь его силуэт в тёмном проёме, перед тем, как раствориться в ночи. Позднее я узнал, что парой дней спустя объединённые армии четырёх стран бросились на прорыв, штурмуя Монте-Кассино. Ценой сотен жизней они прорвали оборону немцев и поднялись на недостижимую ранее высоту. Уже 25 мая польский флаг гордо реял на высшей точке гор. Битва под вторым Сталинградом, как её позже окрестили, закончилась. Я пытался подсчитать количество погибших и пропавших без вести, но цифра не поддавалась исчислению, каждый раз меняясь. Найти моего друга, одного из тысяч таких же солдат, не представлялось возможным. Конечно, для меня он оставался особенным, единственным человеком, к которому я привязался и которого – буду честным хотя бы наедине с собой – я полюбил как никого ранее. Я не смог вернуться в Монте-Кассино в тот год. Да и в следующий тоже – война закончилась разгромом Берлина, и в развевающемся на стенах рейхстага флаге я видел другой, тот, что подняли без меня на той проклятой горе. Опьянённый победой, я вернулся домой, чтобы увидеть маму. Война по одному забирала мужчин из нашей семьи, сказала тогда мне она. Мой брат остался где-то в окопах и так и не вернулся домой. Его невеста не вышла за другого, оставаясь с несостоявшейся свекровью. Мама ласково звала её Руфью, хоть это и не было её именем. В первые послевоенные годы мир упивался долгожданной победой, восстанавливал разрушенную промышленность и чтил память погибших во имя мира. Я не хотел ехать на мемориал солдатам, павшим под Монте-Кассино, и не считал себя достойным быть там – всё же я покинул то место за две недели до победы. Что помешало мне разыскать Спока, когда разруха понемногу улеглась и восстановились коммуникации? Я был уверен, что он погиб – немногие выбрались из того боя. А, может, где-нибудь в госпитале он встретил миловидную санитарку и позабыл молодого офицера, которому принёс глупую клятву дождаться. Я не горевал – моё сердце навсегда осталось в той старой палатке, в том первом и прощальном нашем поцелуе. Но в Италию я всё же попал: уже не солдатом, а обычным гражданином. Мемориал, конечно, поражал своими размерами, давил, словно проклятаягора, что в течение многих месяцев возвышалась над нашими головами в том далёком сорок третьем. Огромный обелиск с высеченными именами тех, благодаря чьей жертве люди сейчас безбоязненно ступали по свободной земле. Подле него лежали маки – кроваво-красные, словно проросшие из капель нашей крови. Я цветов не захватил и всегда считал, что мёртвым они не требуются. Глаза скользили по спискам имён, цепляясь за знакомые. Кудрявый парнишка, умело подносивший снаряды и рвавшийся на передовую; мы всегда осаживали его. Те парни, чьё имя забываешь минутой спустя, но с которыми бывает приятно поболтать в долгие часы бдения, которые уходят так же быстро, как и приходили. Молодая санитарка с чудными белокурыми волосами, чьи руки даровали покой умирающим и успокаивали раненых. Я помнил, что у неё в Англии оставался маленький сын. Спок. Я смотрел на его имя, скромно затесавшееся между другими, смотрел, но не видел букв. Где-то в глубине души я подозревал, нет, я знал, что он не пережил того боя. Но одно дело отгонять эти мысли за океаном и совсем другое – видеть чёткое их подтверждение. Я закрыл глаза и прикусил губу. Если бы я мог кричать, то крик, наверно, услышали и на небесах. Слёз не было – их я выплакал за время боёв и сражений. – Джим. Не более, чем шёпот, порыв ветра. Но этого было достаточно, чтобы я услышал. Он стоял чуть поодаль, почти не изменившийся со времени нашей последней встречи – лишь на переносице залегла складка, будто он часто хмурился. Но именно это незначительное отличие и убедило меня, что я не встретил призрака. – Спок... – мне не хватило слов, чтобы выразить ту бурю, что творилась в моей душе. Впрочем, в нашем тандеме именно Спок подбирал слова, я же предпочитал действия, немедленно сгребая его в сильнейшие объятия. – Джим, – полупридушенно повторил он, – мои рёбра грозят треснуть, и это не метафора. Я не слушал, обнимая его подобно ребёнку, который получил долгожданную игрушку. Случилось то, о чём я не мог и просить, не смел надеяться, и своего я упускать не собирался. – Пять лет, – сокрушённо прошептал я, выпуская его из объятий, но не давая возможности уйти. Спок этого делать не собирался, уверенно опустив руки на мои предплечья. – Прости, что не появился раньше. Если бы я знал... – Тише, – он покачал головой, – я обещал подождать тебя здесь. Я подумал, что в этот день ты и появишься. Я улыбнулся: столько лет прошло, а он всё равно знал меня лучше, чем любой другой. – Потому что в этот день мы познакомились, помнишь? Ты был такой усталый, растрёпанный... – А ты был самоуверенным солдатом, наставившим на меня автомат, – перебил меня Спок, улыбаясь краешком губ. Я захлебнулся смехом, утыкаясь ему в шею: – Ты тогда здорово напоминал чёрта, вылезшего из Преисподней. Твоё счастье, что в темноте я вижу куда лучше других солдат моего отряда. Но знаешь, что, Спок? – я подождал, пока он поднимет на меня взгляд, и продолжил со всей серьёзностью: – Ты для меня оказался настоящим ангелом. Он забавно поднял бровь, а я повторил: – Ангелом. Мы с тобой два ангела Монте-Кассино, прошедшие сквозь пекло ради встречи. И не думай, что я теперь тебя отпущу! – нарушил я весь трагизм момента. – Как ты смотришь на то, чтобы посетить золотые поля Айовы?  Спок отвёл взгляд, и я всерьёз забеспокоился. А потом он коснулся меня губами, как тогда, в другой жизни, но сейчас в его поцелуе не было горечи расставания. И я ответил ему со всей горячей любовью, что пронёс сквозь эти годы.