Скорбь

***

      Ветер на улице опасливо воет неизвестным зверем, бегает вокруг особняка, бьётся в двери и окна со всей силы, требуя, чтобы его впустили, — а иногда, успокоившись, со свистом проскальзывает сквозь невидимые глазу крохотные щели, ластится по полу, подбираясь к моим ногам, и трётся о них кошкой с ледяной колючей шерстью. С каждым днём холод декабря набирает мощь, становясь все более грубым и беспощадным. Даже небольшой, но горячий пучок каминного домашнего пламени с трудом может сопротивляться ему. Деревья давно погрузились в глубокий сон, спасаясь так от убивающего всё живое мороза, и дожидаются прихода весны. Огонёк в камине всеми силами старается согреть меня — но царствующий холод в душе уже не согреет никакой огонь.       Я снова сижу возле камина, смотрю на оранжевое пламя, прислушиваясь к тихому треску древесины. Альфред суетится возле меня, устроив при этом очередной акт нравоучения. Я сам даю ему повод. И в последнее время мы оба зачастили с этим. Альфред обрабатывает мои раны, которые я недавно получил, сражаясь с толпой преступников. Во всех своих последних битвах я совсем не думал об осторожности. Порой мне даже кажется, что я заслужил это. Альфред говорит, что мне стоит беречь свое физическое здоровье, больше заботиться о себе, ведь я не Геркулес, чтобы совершать великие подвиги. И если я пойду в Царство Мертвых, то точно не вернусь живым: Цербер проглотит меня прямо перед входом. Я понимаю беспокойство старого друга, понимаю, что он старается поставить меня на путь истинный, — но всё равно не слушаю его. Я бесконечно зол. Мне есть, из-за чего злиться на себя.       Одно событие, которое не оставляет меня в покое ни днем ни ночью, разрушило обычный уклад вещей. Джокера не стало, а вместе с ним не стало и меня самого. Прошло много времени со дня его смерти — но ничего не изменилось. Меня злит, что, сражаясь с ним, мне было подозрительно спокойно. Но больше всего меня выводит из себя, что именно из-за него я чувствовал себя единым, собранной головоломкой. Наверно, мы и правда были двумя частями одного целого — и дополняли друг друга. Но всё-таки это — абсурд. Я не могу вступать в такие странные отношения с преступниками, тем более с таким преступником, как Джокер.       Но при всём при этом самое страшное не мой гнев, не мое безразличие к побоям и ранам, а то, что этого человека с зелёными волосами и огромной улыбкой на пол-лица больше не существует. Он умер.

***

      Ты умер... Умер страшной смертью, которую я бы тебе никогда не пожелал. Я старался помочь. Я мог тебе помочь до тех пор, пока у меня было лекарство, но, когда оно разбилось, вместе с ним разбились все желания на доброе завершение развернувшейся картины. Ты поставил точку в своей биографии, когда бросился на меня со спины и ужалил ножом мою руку, в которой я держал последнюю надежду на твоё спасение. Это из-за тебя так всё закончилось. Эта всё твоя вечная неуместная театральность!       Театральность в театре... Это было бы действительно смешно, если бы не было так печально.       Что заставляет меня злиться на себя, так тосковать и переживать из-за случившегося? Ведь всё закончилось именно так, как и должно было?.. Ты погиб не от моей руки и не от чьей-либо ещё, а по собственной безумной глупости. Ты виноват в том, что ты безумен, и в том, что не желал ничего с этим сделать. И это — та причина, из-за которой тебя больше нет в живых.       Джокер, неужели ты так плохо меня знал, что решил вынудить помочь тебе, отравив меня, угрожая отравить и всех остальных людей в Готеме?! Неужели за столько лет ты не смог понять, что тебе никогда не нужно было меня заставлять?! В этом не было никакой необходимости. Возможно, ты никогда не думал об этом, но тебе было бы достаточно только попросить. Одно слово: «Помоги» — и я бы помог! Или ты боялся? Боялся, что я откажу тебе, и, поразмыслив об этом, пришёл к выводу, что тебе стоит заразить и меня этой страшной болезнью — и, весело смеясь, взмахивая руками, утверждать, что теперь искать лекарство ещё и в моих личных интересах? Ты смешон и невозможно жалок, если так считал.       Всё ведь могло быть совсем по-другому! Если бы ты только захотел измениться, приложил бы к этому минимум усилий и пошёл мне навстречу, прислушался ко мне, то смог бы быть нормальным человеком, чего-то достигнуть, кем-то стать. Мы могли бы дружить, хотя бы попробовать подружиться, но ты отказывался. А я не смог ничего изменить, не смог помочь тебе. Я хотел, но у меня не вышло. Рука разжалась — и я выронил лекарство.       Почему колба разбилась?! Почему я выбрал такую хрупкую стекляшку? Почему я не предвидел, что хотел сделать Джокер? Это же было так предсказуемо! Почему у меня никогда ничего не получается, когда это больше всего нужно? Разве я виноват в этом? Я не знаю... Прости...       Я извиняюсь, но за что? В чем я виноват? В том, что именно из-за меня ты убивал, взрывал, разрушал город и души проживающих в нем, ни в чем не повинных людей? Разве это я виноват в том, что ты безумен? Многие скажут, что это, несомненно, так. Я не знаю. Наверное. Ты делал это только ради меня, для меня. Кажется, ты не раз говорил мне что-то подобное, я плохо помню. Во всяком случае, не старался запоминать. Ты говорил, что мы нужны друг другу, что один не сможет существовать без другого, что мы — единое целое, зеркальное отображение друг друга, биекция — или что-то типа того.       Как ты был прав.       Моё состояние подтверждает это, хотя я всегда думал, что, когда тебя не станет, я буду рад, смогу спокойно спать, расслабиться, но, похоже, я ошибался.       Когда я стоял над тобой, смотрел, как ты мучаешься, на твои предсмертные судороги и последние резкие вдохи, моё сердце болезненно сжималось. А ты ушёл с улыбкой на лице. Это так в твоём стиле. Но тебе было больно, очень больно. Ты долго сопротивлялся болезни и прекрасно скрывал свою боль. Я должен признаться — если не тебе, то хотя бы себе, — я всегда восхищался тобой. Меня удивляла твоя находчивость, смекалка, способность выживать в самых ужасных условиях — и при этом всё равно улыбаться.       Ты знаешь, а ведь я часто думаю о тебе. Даже слишком часто, чем мне бы того хотелось. Ты и до этого мне не давал покоя, но воспоминания оказались слишком сильны, чтобы я так просто смог от них избавиться. Ладно, если бы они были весёлые, радостные, почти такие же, как и ты, когда твой хитрый план сработал, когда ты выходил из Аркхема, вдыхая запах свободы, или когда убивал кого-то, кто тебе сильно не нравился... Но — нет! Весь твой позитив умер вместе с тобой, оставив после себя гробовую тишину и могильный холод.       Когда я вспоминаю твоё окаменевшее тело, застывшее с улыбкой лицо, которое больше никогда не сменит выражения, не скорчит забавной гримасы, не разозлится, не загрустит, я понимаю... Начинаю понимать, что тебя нет. Ты теперь полностью отсутствуешь в моём мире — и осознание этого проникает так глубоко в мою душу, задевает что-то живое внутри, разрывая на куски. А когда я смотрел в твои потухшие глаза, то мнимо, даже по-детски, надеялся, что ты сейчас подскочишь, засмеёшься, скажешь, что разыграл меня. Как это глупо! Я хотел, чтобы ты встал, широко улыбнулся мне, закурлыкал что-то себе под нос, наклоняя голову набок, как будто чего-то не понимаешь, посмеиваясь надо мной. А я... я, вопреки всяким глупым мнениям, всё равно буду рад тому, что ты все ещё жив.       Тебя никто не понимал — и ты никому не был нужен. Любые люди: будь-то твоя жертва или твой помощник — не испытывали к тебе ничего, кроме страха. Они трепетали при виде твоего хищного взора и блестящего оскала. Только я со свойственной мне эмпатией по отношению к тебе сочувствовал, щадил тебя, прощал все твои страшные грехи. А ты пользовался моей добротой, подло пользовался и совершал ещё более жуткие поступки, а я продолжал мириться с этим, тяжело вздыхал, провожая взглядом, когда тебя увозили обратно в лечебницу. Ты — эгоист, самолюбивая, чокнутая тварь! Но при этом мне всё равно жаль тебя.       Мне жаль, что ты жил такой жизнью и умер такой смертью. Я сделал всё, что от меня зависело, — и мне жаль, что этого оказалось недостаточно. Мне жаль, что ты не смог довериться мне и ждать. Мне жаль, что смерть подходила к тебе так медленно, пожирая заживо, — и жаль, что даже она не смогла тебя проучить.       Глупость ли всё, что я сейчас сказал?       Жалость — это, наверное, самое бессмысленное чувство, которое может испытывать только человек. Оно не лечит того, кого жалеешь, а жалеющего разрывают душевные муки оттого, что он ничем не может помочь. Если бы я тебе сказал об этом, ты бы разозлился, фыркнул мне в ответ, что никакого толка от моей жалости нет, что тебе не становится легче, что тебе так же плохо. Это действительно так. Сочувствие, жалость, сопереживание и прочие похожие чувства — глупы и ничтожны. Ты бы плюнул мне в лицо, услышав от меня подобное.       Все эти мысли, воспоминания, не прекращая, мучают меня. Тоска с костями гложет меня, как голодная дворовая псина! А у меня не хватает сил прогнать её. Она нависла надо мной огромной чёрной тенью, её острые зубы разрывают мою память, моё сознание и душу. Я злюсь на себя, злюсь на всё вокруг, меня всё выводит из себя! Иногда хочется встать и долбить кулаками об стену до тех пор, пока не захрустят кости и боль не станет достаточно сильной, чтобы заставить меня остановиться. Время от времени я всерьёз собираюсь это сделать — но каждый раз останавливаю себя. Я не могу выбросить эти воспоминания из головы. Что бы я ни делал, они крепко вплелись в мою память, как корни неизвестного растения, — и не отпускают меня. И, возможно, уже никогда не отпустят. Я бьюсь в этих оковах, припадая к земле, падаю без сил — и снова поднимаюсь.       Моя жизнь продолжается, и я не имею права проиграть своему бессилию и своей слабости!       Всё закончилось, круг замкнулся. И теперь мы никогда не встретимся.       Но, возможно, если что-то такое существует, когда-нибудь в следующей жизни мы снова увидимся... Мы, конечно, не узнаем друг друга, но совершенно точно что-то далёкое, но знакомое поселится в душе — близкое, тёплое, — и нас потянет друг к другу. Я надеюсь, что тогда смогу ещё раз увидеть твою улыбку. Ты будешь смеяться, рассказывать смешные истории — может, реальные, а может, выдуманные, а я — слушать и улыбаться тебе в ответ, чего никогда не делал в этой жизни.       Мне никогда не хотелось улыбаться, а сейчас тем более не хочется.       Потому что я тоскую... Прощай.

Я пью за разоренный дом, За злую жизнь мою, За одиночество вдвоем, И за тебя я пью, — За ложь меня предавших губ, За мертвый холод глаз, За то, что мир жесток и груб, За то, что Бог не спас. © Анна Ахматова — «Последний тост».