Имя на запястье

Шепот пыльного воздуха вокруг скоро сведет Чанёля с ума. Задушит в своих грязных объятиях, крепко сжимая в серых пальцах каждое легкое парня. Но Пак предложил бы взамен свое сердце. Чтобы кто-то так же сильно скрутил его, выжимая все, что только можно выжать. Все чувства, все сладкие воспоминания и то, что так нудно тянет где-то в глубине. Чтобы опустошенную мышцу потом этот кто-то выкинул в мусорное ведро, ведь не может же сердце болеть вечно. Ведь не может же Чанёль мучиться днями напролет, комкая в руках жесткое одеяло, скучивая на постели простыни, и щуриться от солнечных лучей, просачивающихся сквозь пыльное стекло. Он не хочет умереть, не хочет сбежать от всего, что преследует его в последнее время, не хочет выглядеть слабаком. Только мечтает об амнезии. Уверен, что существует такой Некто, который обязательно пройдется ластиком по его памяти, чтобы стереть абсолютно все ненужные воспоминания. Чтобы прошлого не было, чтобы снова жить сегодняшним мимолетным днем и мечтать о чем-то в будущем. Но ничего не выйдет, пока Чанёль будет цепляться за отголоски прошлого, выдавая это за мгновения настоящего. Пока он будет дергать за эти шелковые ниточки, уничтожая себя. Признается, что не готов распрощаться со всем, что держит его в «прошлой» жизни, когда было только слово «хорошо». Но ничего не выйдет... Он даже не сумел стереть заботливо выведенное на запястье «Бэкхён». Изящными английскими буквами, черной гелевой ручкой по светлой коже, с просвечивающейся сеточкой тонких фиолетовых капилляров. Каждый день подводит вновь потускневшие линии, постоянно повторяет изгибы каждой буквы, не решаясь отпустить частичку души. Шепчет одними губами, с восхищением рассматривая свою работу, а потом долго-долго и самозабвенно любуется «творением», в очередной раз сдирая кожу с обветрившихся губ. Он не может отпустить, потому что полюбившееся «Бэкхён» выведено не только на запястье, оно раскаленной сталью отпечатано где-то на сердце, а ещё на душе и в головном мозге. Чанёль согласен выводить этот порядок букв на разных языках, готов заполнить этим именем все тело, чтобы стать единственным носителем, чтобы сам Бэкхён наконец-то почувствовал, что кто-то дорожит им. Ведь сейчас он совершенно ничего не чувствует, не чувствует, что кто-то хорошо знакомый, практически изученный, нежно касается своего запястья, чтобы провести по чернилам, которыми выведено его чертово имя. Бэкхён не чувствует, что кто-то дико тоскует по нему, закрываясь от внешнего мира. Бэкхён не чувствует сумасшедшей тяги, рвущей все внутри на мелкие кусочки. Бэкхён не чувствует холодных слез на щеках, скатывающихся с завидной постоянностью. Бэкхён не бесчувственный, Бэкхёну тоже больно. Только меньше, намного меньше, чем Чанёлю, который считает себя сумасшедшим придурком. Ведь он готов сейчас же подняться с кровати, ступить на грязный пол и босыми ногами бежать далеко вперед. Лишь бы снова прикоснуться к бархатистой коже на щеке, чтобы снова почувствовать тонкие пальцы в своих волосах, а потом утопить губы в терпком поцелуе. И обязательно с каким-нибудь горьким привкусом, вроде шоколада или кофе. Он может упасть перед Бэкхёном на колени, целовать ладони, топтаться на своей гордости и бесконечно унижаться, чтобы снова услышать шепот над ухом, чтобы вновь вдохнуть аромат кожи старшего, чтобы раствориться в нем. Просыпаться рядом и засыпать — мечта, изучать губами каждый сантиметр его тела — фантазии, лезть на стенку от его нехватки — реальность. Чанёль готов выть не только на Луну, но и на Солнце, на каждую звезду и планету, лишь бы этот вой показал Бэкхёну, что без него очень сложно, лучше сказать — нежизнеспособно. Он готов кусать края одеяла и подушек, ребро собственной ладони, терзать губы, лишь бы убить острую боль в районе грудной клетки. Готов разворотить её к чертям и извлечь абсолютно всё, что движет им, что толкает к завтрашнему дню. Чанёль хочет быть бесчувственным, мертвым, пустышкой. Но ничего не выйдет... В шкафу продолжит пылиться гитара, гриф которой позже рассохнется, струны потеряют былую упругость, и играть на ней будет просто невозможно. Больше не будет сыгранных вечером песен про любовь, а потом сонных «ты такой молодец, Чанёлли». Не будет нежностей, после того как Чанёль осторожно отложит гитару в сторону и медленно притянет Бэкхёна к себе, чтобы успешно завершить день каким-нибудь ленивым поцелуем. А может быть, это станет поводом для чего-то более энергозатратного, так, что жесткий ворс ковра в гостиной покажется мягкой постелью, ведь Бэкхён с невероятной силой будет цепляться за него, закидывая голову и приоткрывая губы для несдержанного стона. Только пора приучаться менять «будет» на «был», «станет» на «было». А потом стирать эти слова, бесследно стирать, чтобы больше не травили душу своей приторной сладостью. Пора прекращать блуждать по извилистым тропам своих воспоминаний, горячих, нежных, воздушных, выбивающих воздух и затуманивающих голову. Пора забыть... Бэкхёна? Нет... Ничего не выйдет. Наперекор себе Чанёль будет качаться из стороны в сторону, оттягивая отросшие волосы, безучастно отсчитывать секунды одиночества, превращаясь в зверское животное. Теперь не увидишь широкую улыбку, если только бешеный оскал. Теперь не будет ярких искорок в глубине темных зрачков, только потухший огонь в диких покрасневших глазах. Усталость, боль, отчаяние... Он может взять себя в руки, себя, свое сознание и разум, может заставить подняться и пойти вперед, добиться где-нибудь успеха, только темное слово на запястье снова поставит его на колени. Вечно будет напоминать о прошлом, о том прошлом, в которое мечтаешь вернуться, в котором хочешь жить вечно. С каждым днем капилляры на запястьях виднее, кожа становится только тоньше, синяки под глазами заметнее, губы превращаются в нечто непонятное с красными пятнами и свисающими кусочками кожи. Мозолистые пальцы часто поражает судорога, а по коже безостановочно пробегаются мурашки. В мыслях постепенно становится пусто, теряется смысл существовать, с такой же скоростью кожа «облепляет» кости парня, сил становится все меньше. Он будет думать о сиянии далеких звезд, о черно-белых нотных записях, которые никогда в жизни не видел, о холодном молоке с кусочками льда. Медленно будет сходить с ума, проклиная все на свете, а потом без памяти будет гладить место рядом с собой, слабо улыбаться и бредить, шептать нежные слова тому, кого, в принципе, не может рядом быть. Робкий стук в дверь посчитает своей слуховой галлюцинацией и не откроет, да и сил не хватит приподняться. Ведь все равно ничего не выйдет. А Бэкхёну не хватит решительности громче постучать, не хватит смелости крикнуть «я скучаю по тебе, Чанёль!» что так долго рвется наружу. Он только спустится на пол, опираясь о грязную стену, глубоко вздохнет и посмотрит на свое запястье, где едва виднеется смазанное «Чанёль».