Гордыня

      "Да что за чёрт"— мысленно выругался Эдвард, когда над его головой с лёгким свистом пролетел очередной удар ногой.       Сил было ровно ноль, о чём напоминало слабое дыхание и постоянно вздрагивающее тело. Боль непроизвольным лезвием врезалась в сердце, кислотными осадками залегая в душе. Элрику сложно бороться именно с ним. Ему казалось, что даже Лень легче сразить, нежели того, кто стоит перед ним, сверкая тёмно-фиолетовыми глазами.        Позабытый красный плащ лежал на рассыпанных обломках сломанной ими стены. Через разбитые окна хлёстким драконом влетал будоражащий кожу и разум холодный воздух. На улице царствует осень. И Элрик непроизвольно сравнивал себя с этой стеной: разбитый, рассыпанный, забытый в темноте. Сколько времени прошло с тех сладких пор? Или время на самом деле плохой лекарь, или страсть слишком сильна, но они до сих пор поглощены первым грехом. И как бы не пытались — просто не могут вырваться из той клетки тёмного чувства. Чем больше они порывались из неё вырваться, тем сильнее она заглатывала их в свои недра. Даже сейчас, подобно зверям, что заперты для боя насмерть, они ведут борьбу против своей воли, подавляя внутри все желания и чувства.       Солидно потрёпанная автоброня слабо висела на плече: алхимик больше не властен над ней, отчего досада едким змеем сдавливала шею. Блондин ведь так не любит казаться слабым перед ним, чьё тело отнюдь не напоминает здорового человека. Да и не человек это вовсе.       "Он не человек, это так иронично. Судьба, определённо, мне не благоволит..." — и снова эти мысли. Разгоняя их, как назойливых комаров летом, Элрик пытался держаться на ногах. Но они то и дело подкашивались, норовя и вовсе отказать.       В последний миг жёлтые глаза уловили новый удар, парень импульсивно отлетел вбок, звеня трущейся об твёрдый пол сломанной автоброней. Энви тут же побежал за ним, безжалостно нанося всё новые удары, уворачиваться от которых практически не оставалось сил. Один удар, так и не найдя препятствий, нашёл свою цель, припечатав алхимика к земле. Эдвард почувствовал, как легко треснуло его ребро. Боль, подобно молнии, пронеслась по всему телу, горячими импульсами отдаваясь в позвоночнике. До того давящая досада сжала шею с новой силой, преграждая не без того тяжелый путь кислорода. Белая пелена застелила взор, отчего Эд не мог видеть перед собой ничего, кроме растёртых силуэтов, что больше напоминали безмолвных духов.       — Ну что допрыгался, мелкий?! — в голосе Энви никогда не было жалости, даже в те краткие мгновения весны, когда они забывали о гордости.       Энви подходил к своей жертве медленными шагами, нарочно играя с его нервами и выдержкой, получая от этого истинное наслаждение. Душащую тишину нарушало разве что тихое шуршание шагов и прерывистое дыхание Эда. Он не знал, что ответить: мысли бросили его точно так же, как бросили все. Горький яд собственного одиночества пропитал все жизненно важные органы души, и Эдвард чувствовал, как внутри него всё зудит. Уинри, полковник, Риза и даже Ал, где они все сейчас? Где, когда он так в них нуждается? Элрик понимал, что есть тот, в котором он нуждается куда больше, чем в остальных. Но гордость не даёт ему признаться в этом. Она один из главных грехов, расплата за который — одиночество.       "Я не умру здесь: он этого не допустит" — алхимик слабо верил, что всё, происходящее — реальность. Сознание отказывалось воспринимать это, утешая разум глупостями очередного сна. А шаги все приближались, и Эд с иронией заметил, что Зависть шагает в ритм ударам его сердца.       Удар — шаг, удар — шаг, удар — шаг. Вот он и здесь.       Его руки такие же тёплые, как полуденное солнце. Эд любил, когда оно согревает его лицо. Он любил видеть улыбку матери в лучах этого солнца, это были счастливейшие мгновения его жизни. И ради таких мгновений он потерял руку и ногу, потерял тело брата, а взамен получил лишь накалённую выдержкой боль и вечное самобичевание. Элрик никогда не устанет винить себя во всем случившемся. То, что именно он виноват, ясно как день и никого больше нельзя приписать в эту мрачную историю. Вот только грехи его несёт младший брат, каждый раз вежливо отнекиваясь за столом, и с лязгом металла крутясь ночью. Эд слышал. Каждый раз он слышал этот лязг и ему казалось, что таким образом Ал плачет. И каждую такую ночь алхимику снились кошмарные сны. Он забыл, что такое нормальный сон до той весны. Когда возле него сидел охранник снов, Эдвард спал крепко и сладко и снилось ему лето и бесконечно тёплое солнце. Он видел сны и чувствовал тёплые, будто само солнце весны, руки своего хранителя снов, что дарили ему нежные объятия.       Схватив алхимика за косичку, Энви поднял блондина над землей, представляя его взору едкую ухмылку. Зависть любит смотреть в золотые глаза, что подобны накалённому закатом солнцу. Энви любит солнце. И каждый раз, вытягивая голову к его лучам, он принимал прикосновение лучей за Эдварда. И эти касания пробуждали в пустоте гомункула неизвестное чувство, которое ему нравилось. Он же умеет чувствовать, плевать, что не человек. Гомункулу нравилось, как каждый раз при этих касаниях вздрагивают его ресницы и расслабляются вечно напряженные и готовые к бою мышцы.       А Эдварду нравились его тёплые руки. Совсем как у человека. Иногда Элрик забывал или просто отказывался верить, что Энви — не человек. Собственные чувства столпились у сердца, но не могли пройти. Их не пускала гордость.       Глаза цвета самого ценного металла смотрели в фиолетовые глаза, тёмные и холодные.       "У него красивые глаза" — Элрику кажется, что в них он видит отражение души Энви. Но у гомункулов нет души. Так что это за робкий комок чувств, залёгший на дне его глаз блеском легкой боли? Он наполнял душу Эда, искупал чувство его вины, и Элрик любил этот блеск.       Дыхание даётся с трудом и жгучей болью в рёбрах. Если бы только Энви отпустил, если бы только дал хоть немного прийти в себя. Но Энви не отпустит, а Эд не хочет, чтобы он отпустил. И Гордыня не позволит озвучить чувства, что немым теплом пролегли между ними.       — Не отвечаешь. Или мне помочь голосок прорезать? — и зачем весь этот спектакль, который они должны играть против своей воли? В конце-концов, из них получаются херовые актёры.       — Энви, мне кажется, что я вижу боль в твоих глазах, — Эду понравилось изумление, проявившееся на лице Энви. Он добился хоть каких-либо чувств на холодном, словно окаменелом, лике       Кнок. Кнок. Кнок.       В его сердце стучит новое чувство. Хватка рук ослабела. Этот стук ещё сильнее, чем той весной. В голову жучками полезли мысли о тех временах, о не столь далёком прошлом. Актёр устал плясать под дудку гордости. Казалось, неподвижные стены его чувства дали большую трещину.       За сверкающими разбитыми стёклами окон падал дождь, прорываясь сквозь ослепительные лучи солнца. Барабаня по земле, он нарушал ритм их сердец. Энви...улыбнулся?       Сквозь дрожь греха он чувствовал тепло, что подобно канарейке лёгким клубочком залегло в груди. Зависти нравилось это чувство, оно согревало его, а он ведь годами чувствовал лишь холод. Гордость никогда не разрешит признать это. Сейчас он проклинал себя как мог за то, что отправился на это задание и так рвался убить Элрика. Фиолетовые глаза сверкнули тупой болью. Зависть не хотел верить во всё происходящее. Ему обидно за самого себя, за нерушимое чувство его истоптанной гордости. Только сейчас он это осознал, вгоняя свою гордость в болото. Он же рвался отнюдь не убивать, а просто увидеть эти глаза вновь. Тихие слёзы дождя опускались на землю, портя настроение прохожих. А им двоим плевать, хоть упади солнце с неба, сейчас существуют только они. Лёд и солнце. Любовь и грех.       Кнок. Кнок. Кнок.       Дверь его чувств слишком прочно закрыта. Энви сам закрыл её прошлой весной. И сожаление об этом залегло в его сосудах, омывая сердце вместе с кровью. Сожаление стало его кровью. Глаза цвета фиалок поникли, словно в душе Энви упало солнце. С тех пор Зависть не улыбался. Тишина продлилась слишком долго, и она взволновала не без того потрёпанные мысли Эда.       "А почему всё это прекратилось?" — и весь мир, словно туман. Он знает почему, но никогда этого не скажет. Между ними всё закончилось прошлой весной.       —- Просто прекрати страдать херней! — хотя Зависть понимал, что сам всё еще страдает этим. Страдает любовью к Эду, но не признает этого. Гордость отказывается это признавать, точно также, как организм отказывается от чужеродных тел, отбрасывая их жаром и болезнью. Вот и Энви боролся с этим, пока и вовсе не заболел. Заболел Эдом.       Кнок. Кнок. Кнок.       Дверь с болезненным скрипом открылась и Энви обернулся. Его глаза смотрели на уставшее тело алхимика. Если он сделает хоть шаг к нему — пути назад уже не будет, Энви осознавал это и сделал шаг. Он переступил свою гордость.       — Я рад тебе, Энви, — голос Эда сиплый и слабый, совсем как у дряхлого старика. Но для Энви он был самым желанным, самым красивым из всех. Потому что Эдвард сделал то, что тысячи лет не могли сделать величайшие алхимики всех времён — возродить в нём душу. Ведь как ещё назвать то, что сейчас вновь проснулось в его теле и жаром тёплой волны пронеслось по каждой клетке, наполняя её жизнью?       Схватив Энви за одежду, алхимик притянул парня к себе. Принимая его в свои объятия, Элрик впервые с той весны улыбнулся. Снова это тепло. Сейчас им владеет страх, что значительно страшнее гордыни. Но им плевать. Пусть в этот миг хоть Страшный Суд вершится, существуют лишь они двое. Лёд и Солнце. Грех и Любовь. Эдвард чувствовал, как истово колотится сердце о треснутое ребро, причиняя ему ещё больше боли. Казалось, что оно порывается к Энви, ведь всегда только к нему и хотело. И всегда гордость не отпускала. И сейчас, побеждённая тёплом их чувств, гордость потеряла власть над сердцем, отпуская его к Энви. Отпуская согреться льдом.       Зависть злостно стиснул зубы,ведь снова ощутил слабость. Ледники его души дали трещину, сквозь которую на сердце лился бархатный свет ожившего солнца. Как ему нравились эти лучи, как ему нравилась эта слабость. Ему нравилось тепло, подаренное его руками на своей талии. Он прикоснулся к его груди, чувствуя, как вздрагивают его мышцы, и как его руки всё сильнее сжимают талию. Зависть любил эти мгновения. Любил Эда.       Пусть у Энви нет души, его прикосновения теплее, чем у любого человека.       — Давай забудем о гордости, Энви? — пусть хоть сейчас рухнет солнце, кидая последние лучи на их протяжный, полный нежности и вырвавшихся наружу чувств поцелуй. Существуют только они двое. Лёд и Солнце. Грех и Любовь.       "И я хочу, чтобы этот миг не заканчивался" — поцелуй ещё глубже, объятия ещё крепче. Им так страшно, страшно отпускать друг друга.