Дикие лебеди

Одни говорили, я родилась из сердца песчаной бури, неистовой и дикой, безумной и прекрасной. Другие называли меня дочерью северных ледников, кристально чистой и навечно замерзшей. И те, и другие ошибались, потому что людям свойственно быть неправыми. Они слепы от рождения, не замечают ни себя, ни собственных надежд. Меня они тоже не замечали: я родилась в их доме, росла на их глазах, но оставалась для них безликой, незамеченной. Счастливой. Моя мать растила меня одна, растила как зверька, кормила грудью в младенчестве, заплетала косы в юности. Она была строга и весела и, как многие другие матери, ошибалась на мой счет. С детства меня звали мудрой: я видела картины будущего в кругах на воде, я умела слышать, о чем плачут птицы, наводила чары на надкушенные яблоки, губила потерянных принцесс и сотни раз заслужила быть сожженной на костре. Однажды пламя занялось, облизало гнилую солому, несколько раз укусило меня за голые ноги – и погасло. Мудрейшие из мудрых прокляли мою голову, а мать отреклась от меня, потому что матерям свойственно быть неправыми. Косы мои расплелись, пока я бежала прочь, разорвав единственную юбку и единственную связь с живыми. Я не верила в Бога – он такая же выдумка, как и моя мудрость, но иногда в минуты одиночества я говорила с Ним. Он мог быть кем угодно: дыханием на воде, еле ощутимым касанием губ, лесной прохладой… Но он был, он был рядом со мной – и это приносило мне успокоение. Изгнанная из собственных краев, не замеченная никем, я поселилась в лесной хижине на опушке. Я ничего тогда не боялась – юность дарила мне силы, молодое тело одинаково легко переносило и холод, и зной. На шестые сутки я услышала топот копыт и почувствовала запах мужчины: кто-то рядом, далекий и невидимый, охотился, погружая острое копье в мягкую плоть. Я вышла на голоса, молодая и свежая, страх был неведом мне. Королевская охота смотрела на меня, как на лесное чудо: мои длинные волосы покрылись грязью и пылью, изящные ноги еле слышно касались земли. Не будь там короля, я бы предпочла скрыть лицо, ибо не хотела оказаться на виселице, – но король был там, он обагрил свое копье кровью лесной дичи, глаза его горели от ужаса и возбуждения, и я рискнула. К вечеру я вывела их из леса: я сидела на королевском коне, повод его был зажат в ладони моего хозяина, а другая рука сжимала меч: на случай, если кто-то захочет отнять его добычу. Когда я пересекла ворота замка, мне навстречу вышел весь придворный свет, а вместе с ним – дети короля, красивые белокурые дети с кожей бледной, как пригоршня снега. Двенадцать сыновей было у моего мужа: старший носил бороду, а младший не умел управляться с мечом как следует. Гривы их коней были расчесаны заботливой женской рукой, на поясах у всех были вышиты слова из молитвенника, от них пахло женщиной, красивой и невинной. Никто из них не поприветствовал меня: портрет их матери с осанкой настоящей королевы висел у входа в замок. Меня умыли, облачили в шелковое платье, а ночью ко мне пришел король, чтобы взять у меня самое дорогое, и я рискнула снова. Маленьких девочек матери учат готовить и прясть. Девочек постарше учат вышивать и улыбаться. Моей матери было свойственно совершать ошибки, и она не научила меня, как приносить мужчине удовольствие, но у меня был мой дар, и я не ошиблась ни разу. Король был счастлив, через его светлую бороду я, прижимаясь к его могучей груди, рассматривала рисунки на гобеленах и портрет его жены, королевы. Наутро он сказал мне, что его замок отныне мой дом. Восемь служанок были приставлены ко мне, чтобы надевать на меня шелк и расчесывать мои волосы. На землю выпал первый снег, белая паутина оплела леса, которые приютили меня, а мне на лоб надели узкий золотой обруч – и я стала королевой. Но не настоящей. Не полностью. Королевский двор не принял меня: настолько я была не похожа на дочерей этого народа, бледных и светлокожих. Мои зеленые глаза называли кошачьими, мою смуглую кожу пытались выбелить пудрой и мукой. Но король полюбил меня, поэтому я не впадала в тоску и не бралась за магическое зеркало, я приносила ему удовлетворение, а потом научилась получать его сама. Его светлая, как солнце, борода щекотала мое лицо, когда он пытался поцеловать меня. Я радовалась его улыбке и засыпала на его груди. А через неделю вернулась его дочь – и началась другая история, где слышался голос моей матери и треск того самого костра, на котором меня пытались сжечь когда-то. Все двенадцать сыновей моего мужа стояли у ворот замка, красивые и гордые, никто из них не преклонил передо мной колен, а холод голубых глаз оставил на моем сердце уродливые отметины. Младший держал за руку тринадцатое дитя моего мужа. Единственная его дочь надменно всматривалась в мое лицо, выискивая недостатки, была она белолица и свежа, а в голубых глазах ее плескалось что-то ледяное, нечеловеческое. Ей было четырнадцать тогда; родившись, она убила свою мать – но я не подумала об этом. Принцесса не стала слушать рассказов собственного отца, по взмаху ее руки сорок придворных дам увели ее в покои, роскошнее которых не было во всем королевстве. Она не ужинала с нами и больше не спускалась ко мне, и даже имя ее, красивое и древнее, долго оставалось неизвестным для меня. Покои юной принцессы было запрещено посещать, а двенадцать братьев зорко следили, чтобы я ни словом, ни взглядом не коснулась наследницы. Холодно стало мне в моей спальне: мой муж навещал меня изредка, проводя время на охоте или с детьми. Все двенадцать избегали меня, только младший кивал в ответ на мое приветствие, он был молод и добр, я жалела его. Остальные старались обходить меня стороной, отвечая на мою ласку ледяными короткими фразами, а когда я сидела у огня, ни один из них не подходил согреть ладони. Я тосковала: у меня не было своего дитяти, а среди напыщенных придворных не находилось ни одного, кто смог бы успокоить мое сердце беседой. Иногда, проходя по темным коридорам замка, я вслушивалась в голоса моих пасынков – я слышала их смех и радостные речи в комнате у сестры. Нежно оберегаемая двенадцатью парами глаз и рук, она играла на арфе и пела, и голос ее завораживал. По утрам она молилась за здравие отца и братьев. По вечерам она училась танцевать – ее братья не сводили с нее глаз. Она была прекрасна, бледная и стройная, но ни разу она не попыталась заговорить со мной. Когда мне покупали ожерелье, ей доставалось десять драгоценных колец на каждый ее пальчик. Когда мне дарили охотничий рог, украшенный серебром, ей подносили рог из чистого золота. Я тосковала в своих покоях, а она всегда смеялась и праздновала, и даже гобелен с ее матерью я больше не могла рассматривать: дочь моего мужа вернулась, и место на его коленях было отдано ей. Сызнова. Когда зима была в разгаре, я понесла. В моем чреве забилась новая жизнь, новая четырнадцатая жизнь старого замка. Едва я поняла это, счастье, не сравнимое ни с каким другим, охватило меня, на моих ногах появились теплые туфли, я распускала косы и ела сушеные яблоки, начиненные медом. Мой муж был в отъезде, но я сердцем чувствовала, что он будет счастлив получить нового наследника, возможно, дочь, белолицую, с глазами цвета леса, который приютил меня однажды. Мое дитя росло и уже толкало меня, когда о моем бремени узнала молодая принцесса. В ту же ночь она вышла ко мне с приветствием, а ее двенадцать братьев назвали меня матушкой. Я не верила в бога, его нет – но недаром меня пытались сжечь в моей прошлой истории... Кузнецу я приказала выковать тяжелый замок и решетки на окна, а ела я теперь только то, что готовила сама. Я была молода, я думала, что смогу защитить себя и без чар, молодым свойственно ошибаться. Однажды утром я проснулась вся в крови, а в кувшине для вина служанка нашла несколько заговоренных бритв, острых, как мысли четырнадцатилетней грешницы. Младший сын моего мужа нашел меня обессиленную, своими руками он вынул из меня острие. Мое дитя погибло, а через сутки вернулся король. Больше в ту зиму он не посылал за мной, а в его спальне появилась молодая наложница, потом другая, а потом еще две. Зима закончилась, а я полностью потеряла страх – молодость и боль сделали меня сильной и жестокой. Я выжидала, а потом сделала большую ошибку. За ошибки стоит платить, а я оплатила их сполна кровью своей нерожденной дочери. Мне стоило стать ближе к мужу. Стоило снова зачать дитя и попытаться выбелить кожу в тон снегу за окнами. Я могла бы сотни раз попытаться стать матушкой для всех двенадцати, а тринадцатую выдать замуж и забыть о ней. Я этого не сделала: слишком хорошо я помнила треск хвороста в моем костре, слишком сладкими были поцелуи короля в ту пору, когда он любил меня. Я перестала запирать свою комнату, поверх платья надела траур, а по ночам доставала из сундука заговоренное зеркало и наводила чары на него. Когда мой муж снова уехал вместе со своими женщинами, я уже твердо знала, что не смогу жить как раньше. Именем моего дитяти звучал во мне голос мести. Принцесса была прекрасна, а я жестока – но у меня был мой дар, а у нее только ее надменность. Три болотные твари, дикие жабы, кожа которых вздувалась от яда, каждую из них я вымочила в собственной крови и каждую поцеловала отравленными губами. Каждую заговорила, приказав первой сесть на грудь принцессы, второй – опуститься на ее невинное лоно, третьей – на чистый лоб. Незамеченной я проскользнула в ее купальню, зачаровав стражу и придворных дам. Аккуратно опустила жаб на дно купальни, вода в которой была как молоко, а кожи юной убийцы касались лепестки цветов. Потом я укрылась в собственной комнате, заперев все замки и открыв молитвенник. Громкого крика придворных дам я не слышала, проклятья юной принцессы прошли мимо меня – через сутки меня позвали к двенадцати принцам, все они преклонили колени перед своей королевой и просили меня о великой милости. Милостью было вернуть их сестре красоту, ум и нежность нетронутой кожи, но я решила по-другому. Юное существо заперли в башне, где она должна была выживать, вспоминая о своей ледяной красоте. Я также приготовила на костре, в котором сгорели мои жабы, волшебное зелье, в его составе были мед, ореховая скорлупа и кровь некрещеного младенца. Принцессе нужно было двенадцать склянок, чтобы снова стать красивой – но я отдала им только одиннадцать, выслав младшего брата со страшной вестью к отцу. Я снова ошиблась, потому что мне следовало солгать о том, что я сварила зелье. Одиннадцать братьев один за другим посещали мою пустую спальню по ночам. Каждого из них я успела и полюбить, и возненавидеть по-своему. Жизнью моей нерожденной принцессы горели мои глаза, я жаждала мести, но кроме мести, я жаждала быть женщиной. Одна ночь, проведенная с королевой, в обмен на частичку красоты их сестры. Это недорогая цена, так думали принцы. Они тоже ошиблись. Людям свойственно ошибаться. Двенадцатая склянка ждала своего хозяина. Лес, который однажды спас меня от смерти, стал моим настоящим домом. Между мной и лесом была связь, более прочная и настоящая, чем та, что соединяла меня с матерью или мужем, но более тонкая, чем та, что тянулась между мной и моей дочерью, между замком и маленькой могилой на опушке леса. Между мной и принцами тоже была связь, они теперь хотели звать меня матушкой, и каждый из них в восхищении смотрел на мое обнаженное тело. Но эта порочная связь, которой я так жаждала, унижала меня, я помнила, как холодно смотрели наследники на новую королеву, и шрам от бритвы их сестры пульсировал и кровоточил у меня в сердце, когда они входили в мое тело. Я долго искала решение – лес помог мне, направив мои слабые ноги к пруду в самой чаще, когда я оплакивала свое дитя. Кристальная чистота лесной воды манила сюда лебедей – их было двенадцать, прекрасные дикие птицы, холод их глаз напомнил мне о пасынках, а боль моя нашла свое утешение. Кровью птицы я вымазала склянку – кровь птицы была у меня во рту, когда они приходили получить свой проданный поцелуй у королевы. Одиннадцать ночей я провела с молодыми принцами, страстных и темных, как сердце молодой принцессы, – на рассвете кровь чистых птиц начинала звать. Никто из моих подданных не знал, почему и куда исчезали наследные принцы, а к лесному пруду снова вернулись одиннадцать лебедей. К началу осени я стала настоящей королевой: моя падчерица, прекрасная в своем уродстве, сидела под замком, а в замок вернулся мой муж и мой последний любимый пасынок. Я не смогла его убить, я была слишком благодарна ему за его светлое сердце. Мой младший пасынок, дитя солнца, был молод и чист и лицом, и мыслями. Я мечтала снова стать женой своего мужа, но у меня не было сил отдаваться тому, кто предал свое четырнадцатое дитя в угоду старшим. Своего пасынка я успокаивала по вечерам: он оплакивал красоту своей сестры и жизнь своих братьев, в его глазах был укор - но он своими руками вынимал из меня лезвие и он хранил нашу тайну. Я пощадила его, отпустила в далекие земли, надеясь, что после моей смерти он вернется в старый замок и станет королем этих мест - но вестей от него я не получаю и по сей день. Он еще молод, он не мудр, а молодости свойственно ошибаться, наверное. С его отъездом я снова стала королевой - но королевой при проклятом муже, а значит, ненастоящей еще. Никто не узнал ничего: тьма скрыла мою месть и мое преступление так же, как скрыла однажды убийство моей дочери. Мой муж в ужасе смотрел на свое последнее дитя: темная кожа принцессы и уродливые шрамы на ее лице оставляли след на его славной репутации, отравляли честь короны и разносились страшными вестями по всему свету. Его решение было справедливым, я жаждала услышать его. Прекрасную принцессу, наследницу старого замка, любимого ребенка моего короля, было решено изгнать из королевства, чтобы не навлечь беды на подданных. Я попросила о великой милости для нее – спасти ее честь могла только смерть, но мне отказали, а ее, скрывая уродство плащом и ветхим рубищем, под покровом ночи выпустили из замка. Я смотрела, как моя падчерица покидает замок, спокойно смотрела, а потом сняла решетки со своих окон и перестала запирать свои покои. В ту же ночь мой супруг послал за мной, но моя любовь к нему погасла, как погас огонек жизни внутри меня прошлой зимой. Решением моим была месть, а мой народ принял мою сторону, меня уже называли мудрой, и многие были бы рады узнать свое будущее из моих уст. Последнюю склянку с зельем для принцессы получил из моих рук мой возлюбленный король – а наутро двенадцатый лебедь появился на пруду. Я не верю в бога, я человек, мне свойственно ошибаться – в тот же вечер на пиру, посвященному прекрасной королеве, я подарила своим подданным чудесное блюдо – нежную дичь, а белыми перьями украсила свой наряд и в волосы вплела ожерелье из речного жемчуга и высушенных глаз диких птиц. Тьма, окутавшая замок, рассеялась с первым лучом солнца. Лес, который приютил и мою дочь, и моих пасынков, и даже самого короля, отпустил меня. Годы благоденствия и счастья потекли в старом замке, сказания о прекрасной королеве разнеслись над землями. Одни говорили, я родилась из сердца песчаной бури, неистовой и дикой, безумной и прекрасной, другие называли меня дочерью северных ледников, кристально чистой и навечно замерзшей. И те, и другие ошибались, как свойственно людям. А я стала королевой.