Одержимые демонами

Его очищающий огонь постепенно начинал чернеть, подобно прогнившему опавшему плоду, словно медленными и смазанными штрихами наносились мглистые искры. Эти едва заметные мазки напоминали всполохи и тонкие росчерки молний, оплетающих ржавыми прутьями или же сухими деревянными сучьями, некогда алые языки пламени. Никто не замечал изменений первое время: в момент битвы все были отвлечены на своих соперников, прикрывали друг другу спины, настраивали на победу, невзирая на то, что изначально верили в собственные силы, но кому может помешать поддержка со стороны и напоминание, что ты не один. В то время как жаркие брызги, напоминающие раскалённую лаву и пепел, исходили от горячих широких ладоней, точно зарождались и подпитывались от человеческой энергии. Источника источающейся магии. Белой — светлой — магии, той, которая призвана помогать и защищать, исцелять и оберегать. Люси разглядела первой, — нет, почувствовала всем своим естеством. Напрягшейся спиной посреди сражения прикоснулась, практически навалившись от усталости, к его испещрённым шрамами лопаткам и ощутила каждой клеточкой тела неестественную дрожь и пробирающий до костей леденящий ужас. Золотые ключи тревожно побрякивали на кожаном пояске, в голове послышался глухой звон, в висках началась давящая боль, будто голову стянуло диадемой. Ей стало страшно и одиноко, несмотря на горячее прижимающееся тело друга рядом, непрекращающиеся крики друзей и доносящиеся кличи сдающих позиции противников. Люси хотела обернуться и сказать о мимолётном наваждении, но не успела, лишь заторможено ощутила на плече его прикосновение и вскользь заприметила брошенную широкую улыбку. Ей показалось, конечно, просто показалось — и ничего больше, это же Нацу. Её Нацу. Было множество заданий что вдвоём (почти), что командой после того события, и больше она повторно не испытывала тех всепоглощающих чувств — то болезненное и беспомощное состояние на краткий миг, длящийся по ощущениям несколько долгих часов: тот липкий страх, ту неотвязную апатию, ту надломленность и дремучую пустоту. Вот только Нацу заливисто смеялся — и она, не стесняясь, хохотала вместе с ним; Нацу предлагал безумные идеи — и она, лишь секунду промешкавшись, решалась исполнить вместе с ним предложенные затеи. Её не прекращали терзать навязчивые мысли, появившиеся плохие, словно отравленные, сны, но… Нацу был таким… Нацу. Был таким правильным, таким нужным, таким родным, и ей становилось спокойно и тепло. Нацу удушливо кашлял и сплёвывал кровью и густой чёрной слизью. Люси увидела первой.